Тамара нашла щенка в коробке у мусорных баков: через 3 месяца его узнал тот, кто выбросил

Котофеня



В ту ночь в Подгорном градусник на столбе у сельмага показал двадцать восемь ниже нуля. Даже собаки не лаяли, берегли дыхание.

Тамара Ивановна шла на работу к пяти утра, как всегда. Она мыла полы в магазине «Дары» и ещё сторожила его по ночам, когда продавщица Люська уходила пораньше.

Валенки скрипели на снегу так звонко, что слышно было, наверное, до самой станции. Нос смёрзся в два холодных колодца. Над крышей фельдшерского пункта висела луна, белая и тугая, как хоккейная шайба.

У магазина, на задах, стояли мусорные баки. Три зелёных ящика на колёсиках, у одного крышка выломана. Тамара всегда обходила их стороной, потому что там вечно что-то валялось и чем-то пахло. А тут остановилась. Сама не поняла почему. Будто её окликнули не ушами.

Тихо. Только снег хрустит. И вдруг из-за крайнего бака потянулся тонкий дребезжащий звук. Не писк даже, а будто кто-то вытягивает нитку из мёрзлой иглы.

– Это кто тут? – спросила она шёпотом.

Никто не ответил. Она обошла бак. В снегу, прижатая к железной стенке, стояла картонная коробка из-под лампочек, внизу мокрая, сверху в инее. Тамара присела на корточки, колени хрустнули. Откинула крышку.

Щенок лежал свернувшись. Чёрно-подпалый, большелапый, с белым пятнышком на груди, будто кто-то ткнул в него мелом. Шерсть стояла колючим инеем. Глаза были приоткрыты, но не моргали. Только бока ходили едва-едва, раз в долгую минуту.

– Батюшки, – сказала Тамара. – Батюшки-светы.

Она сунула руку в коробку и тут же отдёрнула. Он был холодный, как мороженая рыба с прилавка. Тогда она рванула телогрейку, расстегнула кофту, потом ещё одну, потом сорочку, и положила щенка себе на голое тело, на грудь, прямо к сердцу. Запахнулась, обхватила руками и, согнувшись, как старая ворона, побежала. Не к магазину, до него ещё минут пять, а к дому.

Дом её стоял через две улицы. Бежать в валенках по льду шестидесятилетней женщине нельзя, и она это знала. Но бежала и только приговаривала на ходу, задыхаясь:

– Потерпи, потерпи, милый. Сейчас. Сейчас, мой хороший. Кто ж тебя так? Кто ж такое сделал?

Луна светила ей в спину и была совершенно равнодушна.

Три дня

Печка в доме Тамары за ночь вытянула тепло, но угли ещё жили. Она подбросила дров, раздула их, сунула ещё берёзовых поленьев. Потом сорвала с кровати стёганое одеяло, расстелила на полу у самой топки и положила на него щенка.

Он не шевелился.

– Нет, – сказала она. – Нет-нет-нет. Так дело не пойдёт.

Она растёрла его руками. Сначала лапы, каждую по отдельности, потом спину, потом брюшко, мягкое и тугое, с редкой шёрсткой. Растирала не жалеючи, до красноты на пальцах. Потом согрела на плите молоко с водой, капнула себе на запястье, как для младенца, и стала поить из пипетки. Пипетка у неё была от старых капель, от давления.

Щенок молока не брал. Губы у него были сухие и холодные, и молоко вытекало обратно, по подбородку. Тамара вытирала и снова набирала.

– Пей, – говорила она. – Пей, дурачок. Мне ж на работу, а я тут с тобой.

На работу она не пошла. Позвонила Люське, соврала про давление. Люська, баба понятливая, сказала только: «Лежи, Ивановна, не вставай, я сама протру».

К полудню щенок задрожал. Тамара обрадовалась так, что чуть не заплакала. Дрожь значила, что тело вспомнило, как греться. Она подвинула его ближе к печке и укрыла старой шалью.

К вечеру он разжал зубки и взял пипетку. Один раз, потом ещё. К ночи открыл глаза, тёмные, глубокие, с голубоватой плёнкой, какая бывает у совсем маленьких, и посмотрел на неё без всякого выражения, как смотрят на потолок.

– Ну здравствуй, – сказала Тамара. – Вот мы и познакомились.

На вторую ночь у него поднялся жар. Нос стал горячим и сухим, дышал он часто, с хрипом. Тамара сидела рядом на табуретке и слушала, как у него в груди что-то щёлкает и булькает, будто в старом самоваре. Она знала, что это значит. Овцы так хрипели, когда простужались. Коровы, бывало, тоже.

Фельдшера Анну Сергеевну она разбудила рано утром. Та пришла в халате, с сумкой, зевая, потрогала щенка и сказала:

– Тамара, я людей лечу.

– Ну так и его полечи. Он же живой.

– У меня антибиотики человеческие. Дозу не знаю.

– Ты прикинь, Анька. Ты ж умная.

Анна Сергеевна поглядела на неё долгим взглядом, вздохнула и достала из сумки ампулу. Набрала в шприц крошечную дозу, чуть-чуть, на кончик иглы.

– Если помрёт, не моя вина.

– Не твоя.

На третьи сутки, в четверг, на рассвете, щенок сам встал на лапы, шатаясь, добрёл до миски и уткнулся носом в воду. Пил долго, шумно, с задышкой. Потом поднял голову, и с мордочки у него капало.

– Глянь, – сказала Тамара пустому дому. – Живой.

Ухо

Звать его она сначала не звала никак. Боялась. Дашь имя, значит, оставишь, а оставлять собаку в её возрасте и в её положении было делом серьёзным. Пенсия двенадцать тысяч, дом в ремонте, дрова в долг. Зачем ей щенок, да ещё такой, видать, непростой: лапы вон какие, рослый будет.

Но через неделю, когда он уже бегал по избе, цокал когтями и тащил в зубах её тапок, Тамара поймала себя на том, что называет его «Морозко». Само слетело с языка, как слетает слово, которое уже давно лежало готовым. Морозко и Морозко.

– Ну, Морозко, – говорила она. – Иди ешь.

И он шёл. Ел кашу с мясом, которое она теперь покупала через день, и кашу с молоком, которую варила на плите в маленьком эмалированном ковшике. Он набирал вес, как тесто, раздавался в плечах и в бёдрах. Шерсть из колючей сделалась густой и тёплой, с блеском, чёрная на спине и рыжая на лапах и щеках.

Одно было неладно. Левое ухо у него росло правильно, острое, стоячее, а правое висело. Не торчало, не вставало, а повисло мягким лоскутом, как у дворняги, и сколько Тамара ни щупала хрящик, всё равно падало.

– Кривоухий ты мой, – вздыхала она. – Ничего, и кривоухие люди счастливые бывают.

Помогла Люська, продавщица. Она заглянула к Тамаре в воскресенье с кульком конфет «Мишка на Севере» и застала их на полу: щенок пытался вытащить из-под дивана Тамарин носок.

– Ого! Откуда у тебя этот красавец?

– С баков принесла.

– Это ж овчарка. Ты глянь на лапы. Чистая немецкая. Или восточноевропейская, бес их разберёт. – Люська присела и пощупала висящее ухо. – У моего брата в райцентре такая была. Ему ухо клеили.

– Как клеили?

– Пластырем. Берёшь палочку от мороженого, к уху прикладываешь, обматываешь, и три недели так. Хрящик у них с зубами растёт, в этом возрасте он как глина. Подпёрли, и встало. Я сама видела.

– А если не встанет?

– Встанет, если ты не лентяйка.

Тамара не была лентяйкой. Через час она вернулась из аптеки с рулончиком пластыря и двумя палочками из-под эскимо, которые вымыла и обточила напильником. Щенок не давался. Визжал, вырывался, бил лапами. Она держала его, как держат ребёнка у зубного врача: коленями, локтями, уговорами.

– Ну потерпи. Потерпи, дружочек. Красивым будешь.

Ухо поставили. Он ходил с ним неделю, как с флагом, и все соседи останавливались у забора, смеялись и спрашивали, что за диковина. Потом пластырь снимали, меняли, ставили снова. На двадцатый день Тамара размотала последний виток, отступила на шаг и затаила дыхание.

Ухо стояло. Прямое, чуткое, настороженное, ничуть не хуже левого. Морозко повернул к ней морду, шевельнул обоими разом и нахально, по-собачьи, ухмыльнулся.

– Ах ты ж мой красавец, – сказала Тамара и сама не заметила, что плачет.

Человек из «Серебряного Лога»

Виктор Андреевич Ларионов держал питомник немецких овчарок под названием «Серебряный Лог».

Питомник был не бог весть какой. Шесть вольеров за домом в райцентре, две суки, один кобель-производитель по кличке Барон, с родословной до пятого колена, купленный в Москве за такие деньги, что до сих пор вспоминать было неприятно. Но питомник был его гордостью. Здесь Виктор Андреевич из просто мужика в потёртой куртке превращался в человека, у которого есть дело и имя. На выставках с ним здоровались. На форумах просили совета.

Беда случилась с последним пометом. Из восьми щенков шестерых продали ещё в сентябре, седьмого взяли в начале ноября, а восьмой остался. Чёрно-подпалый, крупный, с белой отметиной на груди. Отметина была недопустимой по стандарту, и ухо не вставало к двум месяцам. Покупатели смотрели, цокали языком, кивали и уходили.

– С белым нельзя, – говорил Виктор Андреевич жене по вечерам. – Это не показать, не развести. Хоть выбрасывай.

– Продай как друга. Недорого.

– Какой друг? Он родословную запятнает, пойдёт слух, что в питомнике брак. Ты что, дура?

Жена замолчала, как молчала всегда в таких разговорах. Они уже давно разговаривали будто через стекло.

Дело осложнялось тем, что деньги кончились. Корм дорожал, с прививками вышло дорого, а Барон заболел, и ветеринар содрал за лечение столько, сколько Виктор Андреевич зарабатывал за месяц на стройке. Долг лежал на нём неподъёмным мешком. Лишний рот, да ещё бесполезный, был ни к чему.

Усыпить значило платить ветеринару. Отдать кому-то значило, что щенка увидят, скажут, откуда он, и пойдёт тот самый слух.

Вечером в начале декабря, когда уже вовсю морозило, он погрузил щенка в картонную коробку, постелил внизу газету, сверху положил старую тряпку. Бросил в машину. Поехал по трассе, свернул в первую попавшуюся деревню, названия которой не запомнил, да и не хотел запоминать. Остановился у какого-то магазина. Огляделся. Никого. Вынул коробку, поставил за мусорными баками, где ветер потише.

Щенок посмотрел на него снизу вверх. Чёрные глаза в свете фонаря блестели, как мокрые камушки. Он даже не заскулил. Только вильнул хвостом, один раз. Должно быть, думал, что это такая игра.

– Найдут, – сказал Виктор Андреевич вслух. – Кто-нибудь найдёт. Люди добрые.

Сел в машину и уехал. Всю дорогу домой включал радио погромче и подпевал, чтобы заглушить то, что стучало в голове. А в ту же ночь сказал жене, что щенка взял знакомый из соседнего района, хороший человек, будет жить в тепле.

Жена не ответила. Она смотрела на него так, что он потом неделю не мог заходить на кухню, если она там была.

Выставка

К февралю Морозко вымахал в красавца.

Ростом он был с хорошую овчарку, шерсть лоснилась, грудь развернулась вширь, и белая метка на ней стала похожа на звёздочку. Тамара расчёсывала его каждое утро старой жёсткой щёткой для лошадей, которая осталась от мужа. Он стоял смирно, закрыв глаза, и только мелко-мелко подрагивал от удовольствия.

Он провожал её в магазин и встречал с работы. Сидел под окнами и ждал, как часовой. Один раз, когда к Тамаре забрёл пьяный Колька Трофимов и стал требовать денег взаймы, Морозко вышел на крыльцо, встал рядом и тихо, низко, так что у самого Кольки затряслись колени, зарычал. И Колька, мужик здоровенный, бывший тракторист, попятился и сказал:

– Тамара Ивановна, ты бы предупреждала, что у тебя волк.

– Не волк. Овчарка.

– Овчарки, они ж ласковые.

– А он и ласковый, – сказала Тамара. – Только не с кем попало.

Внучка Лена приехала на каникулы в середине февраля. Ей было пятнадцать, она училась в городе и считала, что бабушка живёт в каменном веке. Но увидев Морозко, замерла на месте.

– Баб! Ты где его взяла! Он же красавец!

– У баков нашла.

– Да ты что! Такого? У баков?

– В мороз. Я же говорила тебе по телефону.

– Ну, я думала, ты про котёнка.

Лена возилась с Морозко три дня без перерыва. Бегала с ним по снегу, учила давать лапу, ложиться и подавать голос. Он схватывал всё на лету, быстрее, чем она успевала объяснить. Вечером, сидя на табуретке с кружкой горячего чая, она сказала:

– Баб, знаешь что? В районе в субботу выставка. Собачья. В Доме культуры. Там есть класс для любых собак, даже без породы, называется «Верный друг». Давай запишем.

– Зачем это?

– Ну интересно же. Людей посмотрим. Морозко покажем.

– Нечего мне там делать.

– Ба. Ему тоже интересно, посмотри.

Морозко лежал под столом и слушал. При слове «выставка» он зашевелил обоими ушами. Тамара посмотрела на него, на внучку и махнула рукой.

– Ладно. Если недорого, а то у меня пенсия.

Выставка оказалась делом шумным и душным. Дом культуры в райцентре гудел, как улей. В зале стояли столы, на столах клетки с кошками и попугаями, а вдоль стен на поводках толпились собаки всех пород и размеров. Пахло шерстью, лаком для волос, мокрыми куртками и валерьяновыми каплями, которыми поили нервных хозяев.

Посреди зала белел круг, огороженный ленточкой, и там по очереди выводили псов, а судья, седой сутулый человек в очках, осматривал каждого и что-то записывал в блокнот.

Тамара в своём синем плаще и пуховом платке чувствовала себя тут как в чужой стране. Морозко же, напротив, шёл рядом спокойно, как будто всю жизнь ходил на такие сборища. Люди оборачивались. Какая-то женщина с болонкой на руках сказала вполголоса:

– Какая красота. Чей это?

– Мой, – сказала Тамара и сама удивилась, как твёрдо прозвучало.

А в дальнем углу зала, у столика с кубками и грамотами, стоял и разговаривал с кем-то Виктор Андреевич Ларионов. Он пришёл по привычке, как ходил на все выставки, посмотреть, кто чего привёз, и поспорить с судьями. В жёлтом свете люстр, в хорошем пиджаке, он казался человеком уверенным и солидным.

Он ещё не видел.

Клеймо

Класс «Верный друг» шёл в самом конце, когда зрители уже устали и половина разошлась пить чай. Но на круг вышли восемь собак: два пекинеса, дворняга с повязкой на глазу, пожилой спаниель, овчарка-метис, чья-то лайка и, последним, Морозко.

Лена вела его на поводке, красная от волнения. Тамара стояла у ленточки и держалась за кошелёк, как за поручень в трамвае.

– Этот красавец чей? – спросил судья, подходя.

– Наш, – сказала Лена. – Бабушкин. Он овчарка. Или похож.

– Похож? Ну-ка посмотрим.

Он осмотрел Морозко неторопливо, со знанием дела. Поводил ладонью по спине, прощупал лопатки, осмотрел зубы, и Морозко стерпел это без капли возражения, только косил на Тамару глазом. Прошёл судья вдоль хребта, поднял заднюю лапу, посмотрел внутреннюю сторону бедра и вдруг замер.

– Погодите-ка, – сказал он. – Тут клеймо.

В зале стало тихо. Не то чтобы совсем, но как-то прислушливо.

– Какое клеймо? – не поняла Тамара.

– Питомническое. Вот, видите, цифры и буквы. Клеймо ставят щенкам в два месяца, в хорошем питомнике. – Судья достал из кармана очки поменьше, надел поверх основных и прочёл вслух: – «СЛ, ноль-ноль-четыре». Это «Серебряный Лог», если память не изменяет. Но он же без родословной у вас?

– Мы его нашли, – быстро сказала Лена. – Бабушка нашла, у мусорных баков. В мороз. Он замерзал.

Судья медленно выпрямился. Снял очки.

– У мусорных баков?

– В декабре. В двадцать восемь градусов. Ему было месяца два, наверное, – сказала Тамара, не зная, зачем рассказывает. – В коробке. Выбросили, видно.

В зале кто-то ахнул. Кто-то зашептал.

– Это уже не просто собака, – сказал судья, обращаясь теперь к залу. – Это порода высшего класса. Прикус идеальный. Постановка лап безупречная. Ухо… ухо вы ему ставили?

– Ставили. Пластырем, – ответила Тамара.

– Молодцы. И чёрный, и подпал яркий. Белая метка на груди, по стандарту это дисквалифицирующий признак, но для беспородного класса сущая мелочь. А вот такую грудь и такой корпус мало кто покажет. Бывает, что у выбракованных щенков характер гораздо лучше, чем у чемпионов. – Он помолчал. – Кто же выбросил такое животное?

Он обвёл глазами зал. И, как это иногда бывает, глаза его остановились там, где надо.

Виктор Андреевич стоял у стены. Лицо у него было такое, будто кто-то выключил в нём свет. Кровь отхлынула со щёк и губ, сделавшихся серыми. Он узнал. Он узнал метку на груди. Узнал даже взгляд, прямой и спокойный, хотя тот, прежний, был детский, а этот взрослый.

Разговор в коридоре

Тамара нашла его в коридоре, у запасного выхода. Судья ей сразу объяснил, кто владелец питомника. Виктор Андреевич сидел на подоконнике и курил, хотя курить в Доме культуры было нельзя. Руки у него тряслись, и пепел сыпался на брюки.

Она не собиралась с ним разговаривать. Лена осталась в зале, получать грамоту. Тамара вышла подышать, увидела его и встала.

Они долго молчали. С улицы тянуло холодом, и в стёклах двойных рам плавали огни фонарей.

– Это ваш был, – сказала она наконец. Не спросила, а сказала.

Он вздрогнул.

– Моё клеймо.

– Я видела.

– Я… – Он затушил сигарету о подоконник, не глядя, и сунул окурок в карман. – Я не знаю, как вам объяснить.

– А я не прошу.

– Он был с браком. Метка эта. Ухо не вставало. Я… Меня долги душили. Я не мог его держать.

– Он замерзал, – сказала Тамара ровно. – Я его на себе несла, под телогрейкой. Два дня выхаживала.

– Я не хотел…

– Ты оставил его у баков в минус двадцать восемь. Тут хотел, не хотел, всё одно.

Он закрыл лицо ладонями. Плечи у него опустились. Он был крупный мужик, лет пятидесяти, с седеющими висками, и сейчас казался усохшим.

– Скажите, что мне делать, – глухо сказал он сквозь пальцы.

– Мне нечего тебе сказать.

– Я могу заплатить. Всё, что вы на него потратили. Я могу забрать его, он же…

– Не можешь, – перебила Тамара.

– Я его выкуплю. У него родословная, у него клеймо, он может быть чемпионом.

– Он моя собака. Ты его выбросил. Я подобрала. Его теперь знаешь, как зовут? Морозко. А откуда это имя? – Она чуть наклонилась к нему, и в голосе её не было злости, только усталая, тяжёлая правда. – От того, что нашла его в мороз. Он каждый день у меня на крыльце сидит и меня ждёт. Каждый вечер. А ты, Виктор Андреевич, ему никто. Даже не чужой, потому что чужие хоть не бросают. Никто ты ему. Понял?

Он поднял на неё глаза. Красные, мокрые, жалкие.

– Понял, – прошептал.

– Ну вот и ладно.

Она хотела уйти. Постояла, повернулась и сказала уже на пороге, чуть мягче:

– Хочешь жить дальше по-человечески, так начни с малого. Возьми собаку из приюта. Не из питомника, а такую, которую никто не берёт. И держи. Не потому, что породистая, а потому, что живая.

Он ничего не ответил. Она вернулась в зал.

Домой

Морозко получил в своём классе третье место, и Лена прыгала от радости так, что чуть не уронила грамоту. Судья пожал Тамаре руку и сказал:

– Берегите его. Это золотая собака. Только не в клейме дело, вы же понимаете.

– Понимаю, – ответила Тамара.

Домой возвращались поздно, на попутке, с шофёром, который подбросил их до Подгорного бесплатно. Морозко сидел на заднем сиденье, положив голову Тамаре на колени, и сопел.

Через месяц, в конце марта, когда лёд на речке почернел и пошёл трещинами, к калитке подъехала машина. Тамара вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.Из машины вылез Виктор Андреевич. Постаревший, небритый, в той же куртке, которая у него была на стройке. На руках у него дрожал рыжий кудлатый щенок, немытый, ушастый, весь в репьях.

– Я из приюта, – сказал он, не доходя до калитки. – Как вы велели. Никто его не брал. Сказали, с лапой что-то, хромает. Я его завёз ветеринару. Лапа заживёт.

Тамара смотрела на него молча.

– Я не за прощением, – сказал он. – Просто хотел, чтобы вы знали.

– Как зовут?

– Не придумал ещё.

– Придумай. Без имени собака не собака.

– Придумаю.

Он постоял ещё немного, кивнул и пошёл к машине. Морозко вышел на крыльцо, встал рядом с Тамарой и долго смотрел ему вслед. Потом, будто что-то решив, подошёл к калитке и, просунув нос в щель, коротко, по-приятельски, хмыкнул.

Щенок на руках у Виктора Андреевича встрепенулся и залился тонким радостным лаем.

– Вот и ладно, – сказала Тамара. – Вот и хорошо.

Она вернулась в дом, поставила на печь чайник и отрезала два ломтя хлеба. Один для себя. Другой отнесла Морозко, на крыльцо. Он съел его в три приёма, облизнулся, лёг и положил голову на её валенок.

Над Подгорным вставала мартовская луна, мягкая и жёлтая, как масло. Мороз давно ушёл. Где-то у реки, не торопясь, капала с крыши первая капель.

Источник: prikolisti.mirtesen.ru

уникальные шаблоны и модули для dle