3 недели отец скрывал собаку от дочери. Лена, заглянув в гараж, не смогла сдержать слёз
Котофеня
Отец врал Лене уже третью неделю. Врал неумело, по-деревенски, с кряхтением и оглядкой, как врёт человек, которого за шестьдесят семь лет никто не научил этому ремеслу.
– Пап, ты чем занят?
– Да ничем. Телевизор смотрю.
– И что показывают?
– Это... Новости показывают. Про погоду.
Телевизора в трубке слышно не было. Был ветер, скрип калитки и какое-то странное шуршание, будто отец ходил по двору с мешком картошки и разговаривал по телефону на ходу.
– Пап, ты на улице.
– Я? Нет. Я в сенях. Телевизор в сенях поставил.
Лена закрыла глаза и сосчитала до пяти. Ей было тридцать восемь, работала она старшим логистом в большой фирме и каждый день разруливала сорок фур, три таможни и одного директора с нервным тиком. Врать ей умели профессионально. Но чтобы телевизор в сенях – такого она не слышала давно.
В тот же вечер она позвонила Нюре.
Нюра, соседка отца через забор, была женщина семидесяти лет, с голосом как у пароходной сирены и языком без костей. Она знала в деревне всё: у кого корова отелилась, у кого зять запил, кто кому и за какие дрова задолжал. Заозерье умещалось в двадцать три дома, и тайны тут долго не жили. Утром родятся, а к обеду уже ходят по дворам и едят из чужих мисок.
– Лен, – сказала Нюра, не здороваясь, – хорошо, что позвонила. Я сама хотела. Только ты не пугайся.
– Он заболел?
– Здоров как бык. Хуже. – Нюра выдержала паузу, как актриса районного театра. – Колбасу берёт.
– Какую колбасу?
– Докторскую. По два батона. В магазин ходит, как на службу, каждый божий день. Хлеба берёт, костей мосластых у Витьки-мясника выпрашивает. А у самого давление, ты сама мне говорила. И в дом не пускает. Я в среду зашла, так он меня на крыльце держал! Говорит: «Анна Степановна, у меня не прибрано». У Петьки не прибрано! У него табуретки по линейке стоят!
– Нюр, может, он просто...
– А по вечерам, – зашептала Нюра так, что у Лены в трубке зазвенело, – по вечерам в гараж ходит. С фонарём, с одеялом. А утром выходит оттуда помятый, а глаза, как у кота, который сметану слизал. Я так понимаю, девка, завёл он себе кого-то. Прячет. Может, из райцентра, может, вообще замужнюю. Ты приезжай. Мужик в шестьдесят семь лет – это не мальчик, ему сердце беречь надо, а тут, поди, любовь.
Лена положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в тёмное окно. Во дворе кто-то мучил машину: она чихала, кашляла и никак не хотела заводиться.
Женщина. Отец, который два года ходил по дому в маминой вязаной кофте, потому что не мог убрать её в шкаф. Отец, который по воскресеньям ещё накрывал на двоих, а потом сам на себя сердился и уносил вторую тарелку. И вдруг – женщина?
Она не знала, смеяться ей или плакать. Поэтому сделала то, что делала всегда, когда не знала, что делать: открыла ноутбук и перенесла два совещания.
Слово у яблони
Отец врал Лене уже третью неделю. Врал неумело, по-деревенски, с кряхтением и оглядкой, как врёт человек, которого за шестьдесят семь лет никто не научил этому ремеслу.
– Пап, ты чем занят?
– Да ничем. Телевизор смотрю.
– И что показывают?
– Это... Новости показывают. Про погоду.
Телевизора в трубке слышно не было. Был ветер, скрип калитки и какое-то странное шуршание, будто отец ходил по двору с мешком картошки и разговаривал по телефону на ходу.
– Пап, ты на улице.
– Я? Нет. Я в сенях. Телевизор в сенях поставил.
Лена закрыла глаза и сосчитала до пяти. Ей было тридцать восемь, работала она старшим логистом в большой фирме и каждый день разруливала сорок фур, три таможни и одного директора с нервным тиком. Врать ей умели профессионально. Но чтобы телевизор в сенях – такого она не слышала давно.
В тот же вечер она позвонила Нюре.
Нюра, соседка отца через забор, была женщина семидесяти лет, с голосом как у пароходной сирены и языком без костей. Она знала в деревне всё: у кого корова отелилась, у кого зять запил, кто кому и за какие дрова задолжал. Заозерье умещалось в двадцать три дома, и тайны тут долго не жили. Утром родятся, а к обеду уже ходят по дворам и едят из чужих мисок.
– Лен, – сказала Нюра, не здороваясь, – хорошо, что позвонила. Я сама хотела. Только ты не пугайся.
– Он заболел?
– Здоров как бык. Хуже. – Нюра выдержала паузу, как актриса районного театра. – Колбасу берёт.
– Какую колбасу?
– Докторскую. По два батона. В магазин ходит, как на службу, каждый божий день. Хлеба берёт, костей мосластых у Витьки-мясника выпрашивает. А у самого давление, ты сама мне говорила. И в дом не пускает. Я в среду зашла, так он меня на крыльце держал! Говорит: «Анна Степановна, у меня не прибрано». У Петьки не прибрано! У него табуретки по линейке стоят!
– Нюр, может, он просто...
– А по вечерам, – зашептала Нюра так, что у Лены в трубке зазвенело, – по вечерам в гараж ходит. С фонарём, с одеялом. А утром выходит оттуда помятый, а глаза, как у кота, который сметану слизал. Я так понимаю, девка, завёл он себе кого-то. Прячет. Может, из райцентра, может, вообще замужнюю. Ты приезжай. Мужик в шестьдесят семь лет – это не мальчик, ему сердце беречь надо, а тут, поди, любовь.
Лена положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в тёмное окно. Во дворе кто-то мучил машину: она чихала, кашляла и никак не хотела заводиться.
Женщина. Отец, который два года ходил по дому в маминой вязаной кофте, потому что не мог убрать её в шкаф. Отец, который по воскресеньям ещё накрывал на двоих, а потом сам на себя сердился и уносил вторую тарелку. И вдруг – женщина?
Она не знала, смеяться ей или плакать. Поэтому сделала то, что делала всегда, когда не знала, что делать: открыла ноутбук и перенесла два совещания.
Слово у яблони
Надо сказать, что даже если бы Лене показали фотографию, она бы не поверила. И не потому, что отец не умел любить собак. Он их любил, только никому в этом не признавался, а себе – в первую очередь.
Когда Лена уехала учиться, а потом осталась в городе, в доме стало тихо. Мать, Валентина Сергеевна, выдержала полгода, а потом заявила за ужином:
– Петя, как хочешь, а собаку я возьму. Ходишь по дому, как сыч, и я с тобой рядом сычу.
– Никаких собак, – сказал отец. – От них шерсть, блохи и одна морока. Мне забот на работе хватает.
Через неделю в доме появилась Динка. Кроха, лопоухая, чёрно-белая, непонятно каких кровей, с лапами как у медвежонка. Мать принесла её из соседней деревни за пазухой. Отец посмотрел на щенка, как на налогового инспектора, и ушёл на крыльцо стоять с суровым лицом.
Через месяц Динка спала у него в ногах. Через полгода ходила за ним на рыбалку, на покос, в магазин и в баню – правда, до порога. Через год он уже разговаривал с ней по вечерам, думая, что жена не слышит.
– Ну что, Дина Петровна, какие у нас на завтра планы?
А жена всё слышала и громыхала кастрюлями, чтобы не расхохотаться.
Четырнадцать лет они прожили втроём. А потом мать слегла.
Заболела Валентина Сергеевна в январе, а в марте её не стало. Быстро, будто торопилась куда-то и боялась опоздать. Лена не успела. Об этом отдельный разговор, и он ещё будет.
После похорон Динка легла у порога, на том самом месте, где мать всегда разувалась, и больше не вставала. Отец совал ей миску под нос, уговаривал, ругался, снова уговаривал и сам над ней плакал, как дурак. Она вздыхала по-человечески, глядела на него мокрыми глазами и отворачивалась.
В апреле, когда сошёл снег и из-под него вылезла прошлогодняя трава, Динка умерла. Тихо, утром, пока он ходил за дровами. Вернулся – а она лежит, и морда спокойная, будто просто задумалась.
Он выкопал ей яму под яблоней-антоновкой, которую мать посадила в год Лениного рождения. Копал два часа, земля была сырая и тяжёлая, как мокрый хлеб. Лена к тому времени приехала и стояла рядом в городских ботинках, увязая в грязи.
Отец воткнул лопату в землю, вытер руки о штаны и сказал – не ей, а скорее яблоне:
– Слушай меня, Елена, и запоминай. Я за два месяца двоих схоронил. Больше хоронить не буду. Ни собаку, ни кошку, ни канарейку. Слово даю: никого в дом не возьму. Никогда.
– Пап, ну это же глупо, – сказала Лена. – Живое рядом надо, иначе...
– Я сказал.
И всё. Больше эта тема не обсуждалась.
Надо вам знать, что такое слово Петра Ильича Воронова. Оно весило как мешок цемента: поднять трудно, а сдвинуть с места и думать нечего. В девяносто первом году он бросил курить, спьяну поспорив с соседским зятем, и с тех пор не затянулся ни разу. Хотя зять давно помер, и спор получать стало не с кого, и вообще всем было ясно, что можно бы уже и закурить.
Не закурил. Слово.
Когда Нюра в позапрошлом году предлагала ему щенка от своей Жучки, он молча повернулся и ушёл. Когда Лена на день рождения привезла плюшевого пса – пошутить, разрядить обстановку, – он повертел его в руках, аккуратно положил в шкаф на верхнюю полку и больше о нём не заговаривал.
Вот поэтому, когда Лена вспоминала про Нюрины слова, ей и в голову не приходило, что в гараже может сидеть собака. Женщина – пожалуйста. Любовница из райцентра, вдова с коровой, хоть цыганка с медведем. Но собака? Отец дал слово над могилой. А с таким словом не шутят.
Двести двадцать километров
Выехала она в субботу в полшестого утра, в тумане. Туман лежал на дороге густо, как сметана, фары вязли в нём, и фуры выплывали навстречу, как корабли-призраки.
Лена ехала и разговаривала сама с собой.
– Ладно, – говорила она. – Допустим, женщина. Допустим, она хорошая. Допустим, ей лет шестьдесят, она печёт ватрушки и называет его «Петенька».
От «Петеньки» её передёрнуло. Мать звала его Петром, строго. А «Петенька» – это было уже что-то из другой жизни.
Она остановилась на заправке, взяла кофе в бумажном стаканчике и стала смотреть, как над полем поднимается солнце, красное и мутное. Ей вдруг стало ясно, что она не ревнует. Она боится. Только не знает чего.
Вот уже три года Лена жила одна. Развод был тихий, без битья посуды: Андрей собрал вещи, сказал «Прости, так бывает», она ответила «Бывает» – и всё. Детей не нажили. Квартира на одиннадцатом этаже, офис, ноутбук, спортзал по вторникам. В квартире стояла такая чистота, что в ней, кажется, и пыль стеснялась появляться.
Лена выросла с собаками. Она помнила, как пахнет собачья голова: тёплым, чуть пыльным, немного хлебом. И с ужасом поняла, что уже не помнит, давно ли в последний раз ощущала этот запах.
Но главное сидело глубже.
В тот день, когда умерла мать, Лена была в Казани, на переговорах с поставщиком. Телефон лежал на беззвучном: договор на восемь миллионов, важные люди, нельзя. А когда вышла в коридор, на экране было четырнадцать пропущенных. Тринадцать от отца и один от неизвестного номера.
Она ехала шесть часов. Приехала в три ночи. Мать умерла в полночь.
Отец сидел на крыльце в темноте, в одной рубашке, и курил бы, наверное, если бы курил. Она встала перед ним, а сказать ничего не смогла. Он поднял голову и произнёс:
– Не успела.
Не со зла и не в упрёк. Просто как факт: вот дверь, вот ступенька, вот не успела.
Только этот факт Лена с тех пор носила в себе, как камень в кармане. Постоянно, каждый день, на ощупь. И все её звонки вечером, ровно в восемь, были попыткой его выкупить. Всё, что она придумывала – и таблетки по списку, и тонометр, и «пап, давай переезжай ко мне», – было одним и тем же: я рядом, я тут, видишь, теперь я успеваю.
Она даже нашла ему двухкомнатную квартиру в соседнем доме, с лифтом и поликлиникой во дворе. Договорилась с хозяином.
– Я в вашей коробке засохну, – сказал отец. – Как вобла на верёвке. Не поеду.
– Пап, ты там один.
– Я здесь один, зато дома.
Лена допила кофе, смяла стаканчик и бросила в урну.
– Пусть будет женщина, – сказала она вслух, самой себе, и тут же удивилась, как это просто сказалось. – Пусть сварливая, пусть старше на пять лет, пусть у неё хоть три коровы и вставная челюсть. Лишь бы не один.
Она села за руль, и туман расступился, будто его кто-то раздвинул ладонями.
Нюра на посту
В Заозерье она въехала в половине десятого. Деревня лежала у озера, как забытая на скатерти горсть крошек: дома тёмные, крыши в инее, дым над трубами столбиками.
Отцовская калитка была закрыта на проволочку. Калитка закрыта – значит, хозяина нет. Но у соседнего забора, прямо напротив, на табуретке сидела Нюра в клетчатой шали и в валенках с галошами и смотрела на дорогу, как часовой на границе.
– Ну наконец-то! – сказала она, поднимаясь. – Я уже два часа тут. Он в семь утра ушёл с ведром. Вернулся в восемь, снова ушёл. С чем – не вижу, но тащил, как будто на двоих. Теперь не знаю где. В магазин, говорю тебе, не ходил, я бы заметила.
– А в гараж?
– Гараж-то заперт.
– Нюра, иди домой, пожалуйста.
– Ещё чего! – обиделась Нюра. – Я полтора часа сижу! Я сама хочу знать, что там за красавица!
Ключ от дома лежал там, где лежал сорок лет: под ржавым ведром у крыльца. Лена вошла и сразу почувствовала, что в доме что-то не так.
В кухне на плите стояла кастрюля, большая, на полведра. Лена подняла крышку: мосол, разваренный до мягкости, морковь, крупа, ничего больше. Ни соли, ни лука, ни лаврушки. Суп без приправы, суп для кого-то, у кого желудок капризный.
На подоконнике лежал пакет с таблетками. Лена развернула, прочитала и озадачилась: глюкозамин с хондроитином. Для суставов. У отца суставы были железные, он в прошлом году бревно один затащил на сруб.
В прихожей, на вешалке, висела его старая вязаная кофта, которую он носил дома. Лена взяла её, чтобы повесить поровнее, и замерла. К шерсти прилипло несколько волос. Жёстких, толстых, рыже-серых, в палец длиной.
Она подержала волос на ладони.
– Блондинка, – сказала она.
Лена вышла на крыльцо. Нюра уже стояла у калитки, вытянув шею, как гусыня.
– Ну?!
– Ничего, – сказала Лена. – Я в гараж схожу.
– Я с тобой.
– Нюра.
– Я только до угла!
Двор у отца был большой и ухоженный: колодец, поленница по струнке, яблони, прикрытые на зиму мешковиной. А под яблоней-антоновкой, на том самом месте, – аккуратный холмик, обложенный камнями. Лена остановилась. Здесь, под сухой травой, лежала Динка.
Но не это было странным. Странной была тропка. Хорошо утоптанная дорожка шла от крыльца мимо яблони прямо к гаражу – и на ней, в рыхлой осенней земле, виднелись следы. Большие. Круглые. С четырьмя пальцами и когтями.
Навесной замок на гараже висел открытый. Просто висел на дужке, для виду. Петли были смазаны так, что ворота даже не скрипнули, когда Лена потянула за ручку.
А изнутри, из полутьмы, доносилось ровное, глубокое, сонное сопение. Будто кто-то большой дул в трубу. Только не один: сопели двое, в разных тональностях, и получался странный дуэт – один пониже, с присвистом, другой повыше, с бульканьем.
Лена открыла дверь шире.
В обнимку
Гараж был кирпичный, построенный ещё в восемьдесят девятом, с ямой для осмотра, с верстаком и с единственным окошком под потолком, заклеенным газетой. Свет пробивался через неё жёлтый и мутный, как через мочёный янтарь. В углу ровно гудел масляный обогреватель.
Машины в гараже не было: отец продал «Жигули» ещё прошлой зимой, потому что некого стало возить. На её месте лежало гнездо.
Именно гнездо, по-другому не назвать. На полу, на бетоне, был разложен старый диван-матрас от дачной раскладушки. На матрас поверх набросаны два одеяла, ватное и шерстяное, сверху лежал мамин ватник, тот самый, в котором она ходила на огород. А на всём этом, свернувшись в одну неровную гору, спали двое.
Отец лежал на боку, в валенках, в шапке-ушанке, надвинутой на глаза, в расстёгнутом тулупе. Одной рукой он обнимал большущую собаку. Не просто обнимал, а держал, как держат ребёнка на холодной лавке.
Собака была огромная. Рыже-серая, лохматая, жёсткая, как половая щётка. На морде проступала седина, на лапах – шрамы. Лежала она на боку, спиной к отцу, а голову закинула назад так, что её тёмный нос упирался ему в бороду. Он дышал ей в загривок. Она ему – в подбородок.
Сверху на обоих лежал мамин ватник, и из-под него торчали три валенка, одна лапа и край ушанки.
Лена стояла в дверях и не двигалась.
Собака приоткрыла один глаз. Жёлтый, спокойный, неторопливый. Посмотрела на неё внимательно, без страха, без злобы, как смотрят на человека, которого ещё не решили, пускать ли в дом. Потом хвост шевельнулся и дважды стукнул по матрасу: тук, тук. Тихо, чтобы не разбудить.
Встать она не могла. Отец лежал у неё на лапе.
И тут Лену прорвало. Сначала она просто хрюкнула. Потом зажала рот ладонью. Потом согнулась пополам, уперлась рукой в косяк и затряслась, беззвучно, как от удара током. Она сама не понимала, смеётся или плачет. Наверное, и то, и другое.
Женщина. Блондинка с тяжёлой жизнью. Замужняя из райцентра. Ватрушки и «Петенька».
Он клялся над могилой. Он двадцать лет не брал в рот сигарету. Он, Пётр Ильич Воронов, чьё слово можно было вешать на стену вместо иконы. И вот он лежит в гараже на полу, в валенках, и обнимает беспородную старуху с порванным ухом, и сопит ей в шею, и во сне, кажется, улыбается.
– Пап, – сказала Лена шёпотом.
Он не проснулся.
– Пап.
Собака подняла голову и глянула на Лену выжидательно, мол, ты тоже видишь, что я не виновата?
– Папа!
Отец вздрогнул, дёрнулся, шапка съехала на нос. Он резко сел, не понимая, где находится, замахал руками, а собака, придавленная его локтем, коротко и обиженно взвизгнула.
– Тихо, тихо, – забормотал отец, сразу забыв про Лену. – Прости, прости, милая, это я, это я...
Потом поднял глаза. Увидел дочь в дверях. Лицо его сделалось таким, как бывает у школьника, который стоит у доски с разбитым стеклом в руках.
– Лена, – сказал он хрипло. – Ты откуда?
– Из города.
– А-а. – Он снял шапку, скомкал её и сунул под мышку. – Это не то, что ты думаешь.
И Лена окончательно села на ведро.
Постоялица
Они сидели в гараже минут двадцать, и никто не знал, с чего начать.
Собака тем временем встала. Поднималась она по-старчески: сначала передние лапы, потом, кряхтя, задние. Вышла на середину гаража, потянулась, зевнула с таким звуком, будто скрипнула старая дверь, и села. Прямо перед Леной. Посмотрела на неё снизу вверх и вдруг, не торопясь, положила тяжёлую лохматую голову ей на колено.
Лена замерла, как будто ей на колено села бабочка, которую страшно спугнуть.
– Ты же клялся, – наконец сказала она.
– Я клялся, что в дом не возьму. В дом. – Он поднял палец. – А это гараж.
– Пап.
– Это отдельное строение, Лена. Это не дом. У него другой фундамент, другая крыша, и вообще номер на техпаспорте другой.
Лена закрыла лицо руками. Плечи у неё ходили ходуном.
– Ты чего? – встревожился отец. – Ты плачешь?
– Я смеюсь, пап. Я полдороги думала, что у тебя любовница. А у тебя...
– Ну, – сказал отец обиженно, – и такое бывает.
Он наконец расслабился, плечи у него опустились, и он начал рассказывать. Говорил кряхтя, подбирая слова, как человек, которому давно не с кем поговорить.
Три недели назад, в первый заморозок, он вышел утром за дровами и увидел: сидит у калитки собака. Прямо на дороге, напротив. Мокрая, грязная, худая, рёбра как у стиральной доски.
– Я ей говорю: иди отсюда. Она сидит. Я ей: пошла! Она сидит. Только смотрит. Понимаешь? Не скулит, не просит, не гавкает. Сидит и смотрит, будто на ногу наступил, а она ждёт, когда извинюсь.
Он вздохнул.
– Ночью град пошёл. Я в окно смотрю: сидит. Я встал, оделся, вышел. Говорю: «Ну что тебе надо?» А она встала и пошла за мной. Вот так, на полшага сзади. Я её в сарай, а в сарае дрова, сыро. И вот я думаю: что делать? Дачники, видать, бросили. Ошейник на ней был, хороший, кожаный, и шею натёр, до мяса. Я срезал. Теперь шея заживает.
Он помолчал и добавил тише:
– Ей лет десять, не меньше. А может, и больше. Зубы стёртые, суставы больные, ходит с трудом. Таблетки вот ей покупаю, в аптеке, человеческие.
Он не договорил.
– А гараж почему?
– Потому что там печка. Я масляный обогреватель с чердака достал. Ночью-то уже минус. Она дрожит. Старая она, ей по холоду больно. Я пошёл ночью проверить, а она лежит, трясётся, смотрит на меня... Ну я и лёг рядом.
– И колбасу ей докторскую?
– Мясо у неё в супе, колбаса так, для аппетита. Она, понимаешь, привередливая. Старые собаки они такие. Кашу не ест, пока не уговоришь.
Лена посмотрела на собаку. Та по-прежнему лежала головой у неё на коленях и смотрела серьёзно, внимательно, как смотрят на человека, от которого зависит многое.
– Как её зовут?
– Никак, – быстро ответил отец.
– Почему?
– Назовёшь – привыкнешь.
Он сказал это, глядя в угол. А потом сам понял, что сказал, и замолчал.
– Пап, – мягко произнесла Лена. – Ты уже привык.
Отец крякнул, потёр лицо ладонью, как будто хотел стереть его, и пробормотал:
– Постоялицей зову. Живёт, а не прописана.
Чего он боялся
Они пошли в дом. Собака шла на полшага сзади отца, ровно так, как он рассказывал, и у порога остановилась, как вкопанная. Села. Подняла на отца глаза.
– Нельзя, – сказал отец сам себе. – Нельзя же. Слово дал.
Лена хотела сказать: да заходите уже оба, чего там! Но почему-то промолчала. Эту сцену надо было дожить до конца.
Собака вздохнула, легла на половик и положила морду на лапы.
Отец ушёл на кухню, поставил чайник, загремел чашками. Лена села напротив, и между ними на столе лежало всё то, что не говорили два года.
– Почему ты мне не сказал? – спросила она.
– Ты бы сказала: пап, в твоём возрасте собака это нагрузка, давление, нервы. И квартира есть уже, и бронь внесена. И я бы не смог тебе возразить. А я без неё уже не поеду, Лен. Я ведь... я как дурак привязался.
Он замолчал и стал ковырять ногтем скатерть.
– Три недели терпел, чтобы не полюбить. Говорил себе: покормлю, обогрею, пристрою куда-нибудь. Пристраивал. Нюре предлагал, Витьке-мяснику, в райцентр хотел отвезти, там объявление дают. Не отдал. Не смог. Она на меня смотрит, а я... – Он махнул рукой.
– Пап.
– Я не её боюсь, Лена. Я сам себя боюсь. – Он говорил, не поднимая головы. – Я посмотрел ей в пасть, зубы стёртые. Десять лет. Максимум два-три года у неё осталось. А я её уже люблю. И опять будет яма. Опять лопата. Опять эта яблоня. Я не вытяну, Лена. Я второй раз не вытяну. Я тогда так намучился, что поклялся: хватит. Ни одной, больше никого.
Он поднял глаза.
– Поклялся, и вот.
За окном дул ветер, в стёкла стучали сухие листья. На плите булькал чайник, но никто не вставал.
– А я, – сказала Лена тихо, – тебе должна одну вещь сказать.
– Не надо.
– Надо. – Она сцепила пальцы. – Я тебя в город тяну не потому, что тебе плохо. Тебе тут, судя по гаражу, очень даже хорошо. А потому что мне плохо, пап. Мне страшно. Я в тот день была в Казани, телефон на беззвучном, и ты звонил тринадцать раз. Я после этого ни разу не отключала телефон. Ни на встречах, ни ночью. Сплю с ним под подушкой.
Отец смотрел на неё молча.
– И каждый вечер в восемь звоню, потому что боюсь, что опять не возьмёшь, а я опять не успею. Это я, понимаешь? Я тебя спасаю не от одиночества, а себя от того дня.
Она не плакала.
– Ты тогда сказал: «Не успела».
Отец встал. Подошёл, неловко, боком, как подходят к чужой собаке. Постоял. Потом положил ей на плечо тяжёлую, шершавую ладонь.
– Дура ты, Ленка, – сказал он. – Прости господи, дура. Ты думаешь, я тебя упрекал? Я ж не к тебе это сказал. Я в пустоту сказал. В небо. Мне некому было больше сказать, а сказать надо было.
Он помолчал.
– Мать знала, что ты занята. Она твои сообщения соседкам по телефону зачитывала. «У моей Ленки сегодня три таможни, вы подумайте!» Как будто ты там страну спасала. Хвасталась тобой, как дурочка.
– Правда?
– Вот те крест. Нюра подтвердит, она каждый раз слушала.
Лена уткнулась лбом ему в плечо. От куртки пахло псиной, дымом и мылом, и это был самый родной запах на свете.
В прихожей что-то зашуршало. Лена повернула голову. Собака стояла на пороге кухни, всеми четырьмя лапами на половике. Стояла и смотрела на них. Хвост ходил вправо-влево, размеренно, виновато и счастливо.
– Она так всегда. Только черту не переступает. Воспитанная. – Голос у отца сорвался. – Лучше многих.
Печка и ветеринар
К полудню прибежала Нюра. Не выдержала. Лена видела, как она долго топталась у калитки, делая вид, что поправляет шаль, потом наконец вошла во двор, двигаясь боком, как разведчица.
– Ну, – сказала она с порога. – Я всё понимаю. Только вы мне скажите, где она.
Отец сидел на лавке и чистил картошку. У его ног, на половике, лежала Постоялица и с подозрением разглядывала Нюрины галоши.
– Вот, Анна Степановна, – сказал отец, не поднимая головы. – Знакомьтесь.
Нюра замерла. Открыла рот. Закрыла. Потом села на лавку, так тяжело, что та охнула.
– Тьфу ты! – сказала она наконец. – Я Лене всю неделю говорю: любовь! А это вон что.
– Любовь не любовь, – буркнул отец, – а вторую неделю она у меня кости ест.
– Три, – поправила Лена.
– Три. – Отец, кажется, смутился. – Вот видите.
Нюра смотрела на собаку, собака на Нюру. Минуты две они разглядывали друг друга, как два дипломата на переговорах. Потом собака, не торопясь, подошла, обнюхала Нюрину галошу и вздохнула, будто сделала выводы.
– Гляди ж ты, – удивилась Нюра. – Воспитанная. Жучка моя на меня лает, а эта... Это как тебе такая досталась, Петь?
– Сама пришла.
– Так сами и приходят самые правильные, – сказала Нюра важно и вдруг всхлипнула. – Ох, Петька. А я, дура, думала, что ты чего-нибудь... Прости.
– Да ладно.
– Нет, не ладно. Я неделю по деревне говорила, что у тебя кто-то завёлся. Бабы теперь придут смеяться.
– Кто придёт, того в баню пошлю, – проворчал отец.
Но было видно, что ему приятно.
Лена взяла дело в свои руки, как умела. К двум часам она нашла ветеринара в райцентре, Сергея Павловича, который принимал и по субботам. Лена привыкла, что любые вопросы решаются звонками: нужно только набрать правильный номер и говорить правильным голосом.
В машину Постоялицу загружали вдвоём. Она тяжело поставила передние лапы на сиденье и поглядела на отца: мол, ты уверен? Он сказал: «Лезь, лезь, милая, это ненадолго». Она влезла. Села рядом, положила голову ему на плечо, и всю дорогу, тридцать километров по ухабам, они ехали, как семейная пара в такси: он придерживал её за холку, она косилась на дорогу и вздыхала на поворотах.
Ветеринар, Сергей Павлович, оказался молодым, но серьёзным. Он ощупал собаке суставы, послушал сердце, заглянул в зубы, в уши, в глаза и долго молчал.
– Ну что, – сказал он наконец. – Лет десять. Может, одиннадцать. Артрит, истощение, глисты. Щенилась много раз, видно по животу. Зубы стёртые, но целые. – Он поднял голову. – А сердце хорошее.
– Хорошее? – переспросил отец. Голос у него дрогнул.
– Как у молодой. Я таких, честно скажу, давно не слушал. Если кормить нормально, лечить суставы и не гонять по морозу, ещё лет пять-шесть проживёт. А может, и больше. Собаки на любви иногда выкручиваются, это я вам как врач говорю.
Отец стоял, держась за край стола. Лена видела, что у него дрожат пальцы.
– Пять лет, – сказал он хрипло.
– Минимум.
– Это... немало.
– Для её возраста это очень много.
Врач достал карточку, взял ручку и спросил:
– Клички нет, говорите? Тогда придумайте. И хозяина впишем. Фамилия, имя, отчество.
Лена посмотрела на отца. Тот молчал. Он смотрел на собаку, которая сидела у его ноги и в этот момент тоже смотрела на него, снизу вверх, терпеливо, без всякого требования. Просто смотрела.
– Хозяин... – повторил он медленно, как будто проверял слово на вкус. – Воронов Пётр Ильич.
– Кличка?
– Постоялица, – сказал отец.
– Постоялица? – Сергей Павлович поднял бровь. – Забавно. Так и записать?
– Пока так.
– А потом поменяем?
– А потом... – Отец вдруг улыбнулся, впервые за весь день, широко, по-мальчишески. – А потом посмотрим. Пропишем, а там видно будет.
Врач написал. Протянул карточку.
Отец взял её двумя пальцами, как берут документ на землю. Лена поняла, что слово, данное над яблоней, только что тихонько, без шума, закончило своё дело. Нельзя сказать «нарушено». Нет. Скорее, исполнено до конца и сложено, как складывают флаг.
Прописка
Вечером, когда стемнело, они шли домой по деревне втроём. Сзади, поспешая, трусила Постоялица: уколы, таблетки и первая в жизни ветеринарная баня сделали её похожей на растрёпанную и очень обиженную пожилую даму.
– Пап, – сказала Лена. – Давай договоримся. Гараж, конечно, строение отдельное. Но на дворе ноябрь на носу.
– Ну и?
– Ну и она в дом пойдёт. Сегодня.
Отец остановился у калитки. Постоял, глядя на крыльцо.
– Лена, я поклялся.
– Пап.
– Я человек слова. Я двадцать лет не курю.
– Ты знаешь, что мама сказала бы?
Отец промолчал.
– Мама, – продолжала Лена, – первая бы положила её на кровать. Прямо на подушку. А тебе бы сказала: «Петя, не будь дураком, в доме тепло, а на улице минус». Ты же знаешь.
– Знаю, – выдохнул он.
Он открыл калитку, пропустил собаку, прошёл сам и остановился у крыльца. Потом присел на корточки, и Постоялица подошла к нему вплотную, ткнулась лбом в грудь. Он взял в ладони её лохматую, старую, тяжёлую голову и долго смотрел ей в глаза.
Потом открыл дверь в сени, потом в дом. Включил свет. И сказал, не оборачиваясь:
– Заходи. Теперь можно.
Собака стояла на пороге, всеми лапами на половике. Она смотрела вперёд, на тёплую кухню, на кафельную печку, на кастрюлю на плите и на хозяина, который отошёл в сторону. И не шла.
– Иди, – повторил он. – Иди, дура. Не бойся.
Постоялица подняла правую переднюю лапу. Поставила на линолеум. Помедлила, будто проверяла, не провалится ли. Потом шагнула второй. И вошла, цокая когтями, прямиком к печке, и легла возле неё на коврик, как делала это всю жизнь. Шумно выдохнула и закрыла глаза.
Отец стоял в дверях, а Лена смотрела на него.
Он плакал. Тихо, без звука, как плачут люди, не умеющие этого делать. Слёзы текли по щекам и пропадали в бороде.
– Пап...
– Ничего, – сказал он. – Это от дыма.
Лена обняла его. И они стояли так, пока чайник на плите не закипел, не закричал и не потребовал, чтобы им наконец занялись.
Лена осталась на всю субботу и на воскресенье. В воскресенье они с отцом утеплили будку у крыльца: на случай, если гостья захочет побыть на воздухе. Постоялица осмотрела её, понюхала, фыркнула и ушла обратно в дом. Отец сказал: «Ну, значит, будка для гостей».
К вечеру приехал Витька-мясник и привёз мосол, «просто так, по-соседски». Приходил дядя Коля с двумя дворами дальше, принёс старый ошейник. Бабы заглядывали через забор: любопытство не давало им покоя, и они придумывали повод. К воскресенью новость обошла всю деревню и вернулась обратно, обросшая подробностями. Говорили, что у Воронова поселилась овчарка, привезённая из города, и что она понимает по-человечески. Ничего, пусть. Лена не поправляла.
В воскресенье в шесть вечера она села в машину. Отец вышел проводить. Рядом с ним, на полшага сзади, сидела Постоялица. Оба смотрели на Лену одинаково, чуть склонив головы набок. Лена вдруг подумала, что они даже похожи: оба упрямые, оба поседевшие, оба слишком долго одни.
Она опустила стекло.
– Пап. Брони на квартиру не будет, я отменила.
– Давно пора, – буркнул он.
– И в следующую пятницу приеду. Не в субботу, а в пятницу. Договорилась, буду работать отсюда.
– А что, у нас интернет есть?
– У вас всё есть. Оказывается.
Он кивнул. Пошевелил губами, подбирая слова, и не нашёл, поэтому просто махнул рукой.
Она тронулась. В зеркале заднего вида долго держались две тени у калитки: одна высокая, угловатая, другая низкая и лохматая. Потом дорога повернула, и они пропали за поленницей.
Ровно в восемь вечера, как всегда, она взяла телефон.
– Пап, привет.
– Привет.
– Ты чем занят?
– Телевизор смотрю.
– Опять в сенях?
– Нет, – сказал отец с достоинством. – Теперь в комнате. Правда, пульт она погрызла. Придётся новый покупать.
– Кто «она»?
– Постоялица, кто же ещё. Лежит тут, на диване, с ногами. Я ей говорю: нельзя на диван. А она вздыхает.
– И ты?
– А что я? – ответил отец. – Подвинулся.
Лена смеялась всю дорогу до города. Смеялась на заправке, смеялась на светофоре, а потом уже не смеялась, а просто ехала, сжимая руль, и по лицу текло, и она не вытирала. Ей было так хорошо и так больно, как бывает, когда долго держишь руку на холоде, а потом возвращаешь в тепло.
Телефон лежал рядом на сиденье. Включённый.
Выехала она в субботу в полшестого утра, в тумане. Туман лежал на дороге густо, как сметана, фары вязли в нём, и фуры выплывали навстречу, как корабли-призраки.
Лена ехала и разговаривала сама с собой.
– Ладно, – говорила она. – Допустим, женщина. Допустим, она хорошая. Допустим, ей лет шестьдесят, она печёт ватрушки и называет его «Петенька».
От «Петеньки» её передёрнуло. Мать звала его Петром, строго. А «Петенька» – это было уже что-то из другой жизни.
Она остановилась на заправке, взяла кофе в бумажном стаканчике и стала смотреть, как над полем поднимается солнце, красное и мутное. Ей вдруг стало ясно, что она не ревнует. Она боится. Только не знает чего.
Вот уже три года Лена жила одна. Развод был тихий, без битья посуды: Андрей собрал вещи, сказал «Прости, так бывает», она ответила «Бывает» – и всё. Детей не нажили. Квартира на одиннадцатом этаже, офис, ноутбук, спортзал по вторникам. В квартире стояла такая чистота, что в ней, кажется, и пыль стеснялась появляться.
Лена выросла с собаками. Она помнила, как пахнет собачья голова: тёплым, чуть пыльным, немного хлебом. И с ужасом поняла, что уже не помнит, давно ли в последний раз ощущала этот запах.
Но главное сидело глубже.
В тот день, когда умерла мать, Лена была в Казани, на переговорах с поставщиком. Телефон лежал на беззвучном: договор на восемь миллионов, важные люди, нельзя. А когда вышла в коридор, на экране было четырнадцать пропущенных. Тринадцать от отца и один от неизвестного номера.
Она ехала шесть часов. Приехала в три ночи. Мать умерла в полночь.
Отец сидел на крыльце в темноте, в одной рубашке, и курил бы, наверное, если бы курил. Она встала перед ним, а сказать ничего не смогла. Он поднял голову и произнёс:
– Не успела.
Не со зла и не в упрёк. Просто как факт: вот дверь, вот ступенька, вот не успела.
Только этот факт Лена с тех пор носила в себе, как камень в кармане. Постоянно, каждый день, на ощупь. И все её звонки вечером, ровно в восемь, были попыткой его выкупить. Всё, что она придумывала – и таблетки по списку, и тонометр, и «пап, давай переезжай ко мне», – было одним и тем же: я рядом, я тут, видишь, теперь я успеваю.
Она даже нашла ему двухкомнатную квартиру в соседнем доме, с лифтом и поликлиникой во дворе. Договорилась с хозяином.
– Я в вашей коробке засохну, – сказал отец. – Как вобла на верёвке. Не поеду.
– Пап, ты там один.
– Я здесь один, зато дома.
Лена допила кофе, смяла стаканчик и бросила в урну.
– Пусть будет женщина, – сказала она вслух, самой себе, и тут же удивилась, как это просто сказалось. – Пусть сварливая, пусть старше на пять лет, пусть у неё хоть три коровы и вставная челюсть. Лишь бы не один.
Она села за руль, и туман расступился, будто его кто-то раздвинул ладонями.
Нюра на посту
В Заозерье она въехала в половине десятого. Деревня лежала у озера, как забытая на скатерти горсть крошек: дома тёмные, крыши в инее, дым над трубами столбиками.
Отцовская калитка была закрыта на проволочку. Калитка закрыта – значит, хозяина нет. Но у соседнего забора, прямо напротив, на табуретке сидела Нюра в клетчатой шали и в валенках с галошами и смотрела на дорогу, как часовой на границе.
– Ну наконец-то! – сказала она, поднимаясь. – Я уже два часа тут. Он в семь утра ушёл с ведром. Вернулся в восемь, снова ушёл. С чем – не вижу, но тащил, как будто на двоих. Теперь не знаю где. В магазин, говорю тебе, не ходил, я бы заметила.
– А в гараж?
– Гараж-то заперт.
– Нюра, иди домой, пожалуйста.
– Ещё чего! – обиделась Нюра. – Я полтора часа сижу! Я сама хочу знать, что там за красавица!
Ключ от дома лежал там, где лежал сорок лет: под ржавым ведром у крыльца. Лена вошла и сразу почувствовала, что в доме что-то не так.
В кухне на плите стояла кастрюля, большая, на полведра. Лена подняла крышку: мосол, разваренный до мягкости, морковь, крупа, ничего больше. Ни соли, ни лука, ни лаврушки. Суп без приправы, суп для кого-то, у кого желудок капризный.
На подоконнике лежал пакет с таблетками. Лена развернула, прочитала и озадачилась: глюкозамин с хондроитином. Для суставов. У отца суставы были железные, он в прошлом году бревно один затащил на сруб.
В прихожей, на вешалке, висела его старая вязаная кофта, которую он носил дома. Лена взяла её, чтобы повесить поровнее, и замерла. К шерсти прилипло несколько волос. Жёстких, толстых, рыже-серых, в палец длиной.
Она подержала волос на ладони.
– Блондинка, – сказала она.
Лена вышла на крыльцо. Нюра уже стояла у калитки, вытянув шею, как гусыня.
– Ну?!
– Ничего, – сказала Лена. – Я в гараж схожу.
– Я с тобой.
– Нюра.
– Я только до угла!
Двор у отца был большой и ухоженный: колодец, поленница по струнке, яблони, прикрытые на зиму мешковиной. А под яблоней-антоновкой, на том самом месте, – аккуратный холмик, обложенный камнями. Лена остановилась. Здесь, под сухой травой, лежала Динка.
Но не это было странным. Странной была тропка. Хорошо утоптанная дорожка шла от крыльца мимо яблони прямо к гаражу – и на ней, в рыхлой осенней земле, виднелись следы. Большие. Круглые. С четырьмя пальцами и когтями.
Навесной замок на гараже висел открытый. Просто висел на дужке, для виду. Петли были смазаны так, что ворота даже не скрипнули, когда Лена потянула за ручку.
А изнутри, из полутьмы, доносилось ровное, глубокое, сонное сопение. Будто кто-то большой дул в трубу. Только не один: сопели двое, в разных тональностях, и получался странный дуэт – один пониже, с присвистом, другой повыше, с бульканьем.
Лена открыла дверь шире.
В обнимку
Гараж был кирпичный, построенный ещё в восемьдесят девятом, с ямой для осмотра, с верстаком и с единственным окошком под потолком, заклеенным газетой. Свет пробивался через неё жёлтый и мутный, как через мочёный янтарь. В углу ровно гудел масляный обогреватель.
Машины в гараже не было: отец продал «Жигули» ещё прошлой зимой, потому что некого стало возить. На её месте лежало гнездо.
Именно гнездо, по-другому не назвать. На полу, на бетоне, был разложен старый диван-матрас от дачной раскладушки. На матрас поверх набросаны два одеяла, ватное и шерстяное, сверху лежал мамин ватник, тот самый, в котором она ходила на огород. А на всём этом, свернувшись в одну неровную гору, спали двое.
Отец лежал на боку, в валенках, в шапке-ушанке, надвинутой на глаза, в расстёгнутом тулупе. Одной рукой он обнимал большущую собаку. Не просто обнимал, а держал, как держат ребёнка на холодной лавке.
Собака была огромная. Рыже-серая, лохматая, жёсткая, как половая щётка. На морде проступала седина, на лапах – шрамы. Лежала она на боку, спиной к отцу, а голову закинула назад так, что её тёмный нос упирался ему в бороду. Он дышал ей в загривок. Она ему – в подбородок.
Сверху на обоих лежал мамин ватник, и из-под него торчали три валенка, одна лапа и край ушанки.
Лена стояла в дверях и не двигалась.
Собака приоткрыла один глаз. Жёлтый, спокойный, неторопливый. Посмотрела на неё внимательно, без страха, без злобы, как смотрят на человека, которого ещё не решили, пускать ли в дом. Потом хвост шевельнулся и дважды стукнул по матрасу: тук, тук. Тихо, чтобы не разбудить.
Встать она не могла. Отец лежал у неё на лапе.
И тут Лену прорвало. Сначала она просто хрюкнула. Потом зажала рот ладонью. Потом согнулась пополам, уперлась рукой в косяк и затряслась, беззвучно, как от удара током. Она сама не понимала, смеётся или плачет. Наверное, и то, и другое.
Женщина. Блондинка с тяжёлой жизнью. Замужняя из райцентра. Ватрушки и «Петенька».
Он клялся над могилой. Он двадцать лет не брал в рот сигарету. Он, Пётр Ильич Воронов, чьё слово можно было вешать на стену вместо иконы. И вот он лежит в гараже на полу, в валенках, и обнимает беспородную старуху с порванным ухом, и сопит ей в шею, и во сне, кажется, улыбается.
– Пап, – сказала Лена шёпотом.
Он не проснулся.
– Пап.
Собака подняла голову и глянула на Лену выжидательно, мол, ты тоже видишь, что я не виновата?
– Папа!
Отец вздрогнул, дёрнулся, шапка съехала на нос. Он резко сел, не понимая, где находится, замахал руками, а собака, придавленная его локтем, коротко и обиженно взвизгнула.
– Тихо, тихо, – забормотал отец, сразу забыв про Лену. – Прости, прости, милая, это я, это я...
Потом поднял глаза. Увидел дочь в дверях. Лицо его сделалось таким, как бывает у школьника, который стоит у доски с разбитым стеклом в руках.
– Лена, – сказал он хрипло. – Ты откуда?
– Из города.
– А-а. – Он снял шапку, скомкал её и сунул под мышку. – Это не то, что ты думаешь.
И Лена окончательно села на ведро.
Постоялица
Они сидели в гараже минут двадцать, и никто не знал, с чего начать.
Собака тем временем встала. Поднималась она по-старчески: сначала передние лапы, потом, кряхтя, задние. Вышла на середину гаража, потянулась, зевнула с таким звуком, будто скрипнула старая дверь, и села. Прямо перед Леной. Посмотрела на неё снизу вверх и вдруг, не торопясь, положила тяжёлую лохматую голову ей на колено.
Лена замерла, как будто ей на колено села бабочка, которую страшно спугнуть.
– Ты же клялся, – наконец сказала она.
– Я клялся, что в дом не возьму. В дом. – Он поднял палец. – А это гараж.
– Пап.
– Это отдельное строение, Лена. Это не дом. У него другой фундамент, другая крыша, и вообще номер на техпаспорте другой.
Лена закрыла лицо руками. Плечи у неё ходили ходуном.
– Ты чего? – встревожился отец. – Ты плачешь?
– Я смеюсь, пап. Я полдороги думала, что у тебя любовница. А у тебя...
– Ну, – сказал отец обиженно, – и такое бывает.
Он наконец расслабился, плечи у него опустились, и он начал рассказывать. Говорил кряхтя, подбирая слова, как человек, которому давно не с кем поговорить.
Три недели назад, в первый заморозок, он вышел утром за дровами и увидел: сидит у калитки собака. Прямо на дороге, напротив. Мокрая, грязная, худая, рёбра как у стиральной доски.
– Я ей говорю: иди отсюда. Она сидит. Я ей: пошла! Она сидит. Только смотрит. Понимаешь? Не скулит, не просит, не гавкает. Сидит и смотрит, будто на ногу наступил, а она ждёт, когда извинюсь.
Он вздохнул.
– Ночью град пошёл. Я в окно смотрю: сидит. Я встал, оделся, вышел. Говорю: «Ну что тебе надо?» А она встала и пошла за мной. Вот так, на полшага сзади. Я её в сарай, а в сарае дрова, сыро. И вот я думаю: что делать? Дачники, видать, бросили. Ошейник на ней был, хороший, кожаный, и шею натёр, до мяса. Я срезал. Теперь шея заживает.
Он помолчал и добавил тише:
– Ей лет десять, не меньше. А может, и больше. Зубы стёртые, суставы больные, ходит с трудом. Таблетки вот ей покупаю, в аптеке, человеческие.
Он не договорил.
– А гараж почему?
– Потому что там печка. Я масляный обогреватель с чердака достал. Ночью-то уже минус. Она дрожит. Старая она, ей по холоду больно. Я пошёл ночью проверить, а она лежит, трясётся, смотрит на меня... Ну я и лёг рядом.
– И колбасу ей докторскую?
– Мясо у неё в супе, колбаса так, для аппетита. Она, понимаешь, привередливая. Старые собаки они такие. Кашу не ест, пока не уговоришь.
Лена посмотрела на собаку. Та по-прежнему лежала головой у неё на коленях и смотрела серьёзно, внимательно, как смотрят на человека, от которого зависит многое.
– Как её зовут?
– Никак, – быстро ответил отец.
– Почему?
– Назовёшь – привыкнешь.
Он сказал это, глядя в угол. А потом сам понял, что сказал, и замолчал.
– Пап, – мягко произнесла Лена. – Ты уже привык.
Отец крякнул, потёр лицо ладонью, как будто хотел стереть его, и пробормотал:
– Постоялицей зову. Живёт, а не прописана.
Чего он боялся
Они пошли в дом. Собака шла на полшага сзади отца, ровно так, как он рассказывал, и у порога остановилась, как вкопанная. Села. Подняла на отца глаза.
– Нельзя, – сказал отец сам себе. – Нельзя же. Слово дал.
Лена хотела сказать: да заходите уже оба, чего там! Но почему-то промолчала. Эту сцену надо было дожить до конца.
Собака вздохнула, легла на половик и положила морду на лапы.
Отец ушёл на кухню, поставил чайник, загремел чашками. Лена села напротив, и между ними на столе лежало всё то, что не говорили два года.
– Почему ты мне не сказал? – спросила она.
– Ты бы сказала: пап, в твоём возрасте собака это нагрузка, давление, нервы. И квартира есть уже, и бронь внесена. И я бы не смог тебе возразить. А я без неё уже не поеду, Лен. Я ведь... я как дурак привязался.
Он замолчал и стал ковырять ногтем скатерть.
– Три недели терпел, чтобы не полюбить. Говорил себе: покормлю, обогрею, пристрою куда-нибудь. Пристраивал. Нюре предлагал, Витьке-мяснику, в райцентр хотел отвезти, там объявление дают. Не отдал. Не смог. Она на меня смотрит, а я... – Он махнул рукой.
– Пап.
– Я не её боюсь, Лена. Я сам себя боюсь. – Он говорил, не поднимая головы. – Я посмотрел ей в пасть, зубы стёртые. Десять лет. Максимум два-три года у неё осталось. А я её уже люблю. И опять будет яма. Опять лопата. Опять эта яблоня. Я не вытяну, Лена. Я второй раз не вытяну. Я тогда так намучился, что поклялся: хватит. Ни одной, больше никого.
Он поднял глаза.
– Поклялся, и вот.
За окном дул ветер, в стёкла стучали сухие листья. На плите булькал чайник, но никто не вставал.
– А я, – сказала Лена тихо, – тебе должна одну вещь сказать.
– Не надо.
– Надо. – Она сцепила пальцы. – Я тебя в город тяну не потому, что тебе плохо. Тебе тут, судя по гаражу, очень даже хорошо. А потому что мне плохо, пап. Мне страшно. Я в тот день была в Казани, телефон на беззвучном, и ты звонил тринадцать раз. Я после этого ни разу не отключала телефон. Ни на встречах, ни ночью. Сплю с ним под подушкой.
Отец смотрел на неё молча.
– И каждый вечер в восемь звоню, потому что боюсь, что опять не возьмёшь, а я опять не успею. Это я, понимаешь? Я тебя спасаю не от одиночества, а себя от того дня.
Она не плакала.
– Ты тогда сказал: «Не успела».
Отец встал. Подошёл, неловко, боком, как подходят к чужой собаке. Постоял. Потом положил ей на плечо тяжёлую, шершавую ладонь.
– Дура ты, Ленка, – сказал он. – Прости господи, дура. Ты думаешь, я тебя упрекал? Я ж не к тебе это сказал. Я в пустоту сказал. В небо. Мне некому было больше сказать, а сказать надо было.
Он помолчал.
– Мать знала, что ты занята. Она твои сообщения соседкам по телефону зачитывала. «У моей Ленки сегодня три таможни, вы подумайте!» Как будто ты там страну спасала. Хвасталась тобой, как дурочка.
– Правда?
– Вот те крест. Нюра подтвердит, она каждый раз слушала.
Лена уткнулась лбом ему в плечо. От куртки пахло псиной, дымом и мылом, и это был самый родной запах на свете.
В прихожей что-то зашуршало. Лена повернула голову. Собака стояла на пороге кухни, всеми четырьмя лапами на половике. Стояла и смотрела на них. Хвост ходил вправо-влево, размеренно, виновато и счастливо.
– Она так всегда. Только черту не переступает. Воспитанная. – Голос у отца сорвался. – Лучше многих.
Печка и ветеринар
К полудню прибежала Нюра. Не выдержала. Лена видела, как она долго топталась у калитки, делая вид, что поправляет шаль, потом наконец вошла во двор, двигаясь боком, как разведчица.
– Ну, – сказала она с порога. – Я всё понимаю. Только вы мне скажите, где она.
Отец сидел на лавке и чистил картошку. У его ног, на половике, лежала Постоялица и с подозрением разглядывала Нюрины галоши.
– Вот, Анна Степановна, – сказал отец, не поднимая головы. – Знакомьтесь.
Нюра замерла. Открыла рот. Закрыла. Потом села на лавку, так тяжело, что та охнула.
– Тьфу ты! – сказала она наконец. – Я Лене всю неделю говорю: любовь! А это вон что.
– Любовь не любовь, – буркнул отец, – а вторую неделю она у меня кости ест.
– Три, – поправила Лена.
– Три. – Отец, кажется, смутился. – Вот видите.
Нюра смотрела на собаку, собака на Нюру. Минуты две они разглядывали друг друга, как два дипломата на переговорах. Потом собака, не торопясь, подошла, обнюхала Нюрину галошу и вздохнула, будто сделала выводы.
– Гляди ж ты, – удивилась Нюра. – Воспитанная. Жучка моя на меня лает, а эта... Это как тебе такая досталась, Петь?
– Сама пришла.
– Так сами и приходят самые правильные, – сказала Нюра важно и вдруг всхлипнула. – Ох, Петька. А я, дура, думала, что ты чего-нибудь... Прости.
– Да ладно.
– Нет, не ладно. Я неделю по деревне говорила, что у тебя кто-то завёлся. Бабы теперь придут смеяться.
– Кто придёт, того в баню пошлю, – проворчал отец.
Но было видно, что ему приятно.
Лена взяла дело в свои руки, как умела. К двум часам она нашла ветеринара в райцентре, Сергея Павловича, который принимал и по субботам. Лена привыкла, что любые вопросы решаются звонками: нужно только набрать правильный номер и говорить правильным голосом.
В машину Постоялицу загружали вдвоём. Она тяжело поставила передние лапы на сиденье и поглядела на отца: мол, ты уверен? Он сказал: «Лезь, лезь, милая, это ненадолго». Она влезла. Села рядом, положила голову ему на плечо, и всю дорогу, тридцать километров по ухабам, они ехали, как семейная пара в такси: он придерживал её за холку, она косилась на дорогу и вздыхала на поворотах.
Ветеринар, Сергей Павлович, оказался молодым, но серьёзным. Он ощупал собаке суставы, послушал сердце, заглянул в зубы, в уши, в глаза и долго молчал.
– Ну что, – сказал он наконец. – Лет десять. Может, одиннадцать. Артрит, истощение, глисты. Щенилась много раз, видно по животу. Зубы стёртые, но целые. – Он поднял голову. – А сердце хорошее.
– Хорошее? – переспросил отец. Голос у него дрогнул.
– Как у молодой. Я таких, честно скажу, давно не слушал. Если кормить нормально, лечить суставы и не гонять по морозу, ещё лет пять-шесть проживёт. А может, и больше. Собаки на любви иногда выкручиваются, это я вам как врач говорю.
Отец стоял, держась за край стола. Лена видела, что у него дрожат пальцы.
– Пять лет, – сказал он хрипло.
– Минимум.
– Это... немало.
– Для её возраста это очень много.
Врач достал карточку, взял ручку и спросил:
– Клички нет, говорите? Тогда придумайте. И хозяина впишем. Фамилия, имя, отчество.
Лена посмотрела на отца. Тот молчал. Он смотрел на собаку, которая сидела у его ноги и в этот момент тоже смотрела на него, снизу вверх, терпеливо, без всякого требования. Просто смотрела.
– Хозяин... – повторил он медленно, как будто проверял слово на вкус. – Воронов Пётр Ильич.
– Кличка?
– Постоялица, – сказал отец.
– Постоялица? – Сергей Павлович поднял бровь. – Забавно. Так и записать?
– Пока так.
– А потом поменяем?
– А потом... – Отец вдруг улыбнулся, впервые за весь день, широко, по-мальчишески. – А потом посмотрим. Пропишем, а там видно будет.
Врач написал. Протянул карточку.
Отец взял её двумя пальцами, как берут документ на землю. Лена поняла, что слово, данное над яблоней, только что тихонько, без шума, закончило своё дело. Нельзя сказать «нарушено». Нет. Скорее, исполнено до конца и сложено, как складывают флаг.
Прописка
Вечером, когда стемнело, они шли домой по деревне втроём. Сзади, поспешая, трусила Постоялица: уколы, таблетки и первая в жизни ветеринарная баня сделали её похожей на растрёпанную и очень обиженную пожилую даму.
– Пап, – сказала Лена. – Давай договоримся. Гараж, конечно, строение отдельное. Но на дворе ноябрь на носу.
– Ну и?
– Ну и она в дом пойдёт. Сегодня.
Отец остановился у калитки. Постоял, глядя на крыльцо.
– Лена, я поклялся.
– Пап.
– Я человек слова. Я двадцать лет не курю.
– Ты знаешь, что мама сказала бы?
Отец промолчал.
– Мама, – продолжала Лена, – первая бы положила её на кровать. Прямо на подушку. А тебе бы сказала: «Петя, не будь дураком, в доме тепло, а на улице минус». Ты же знаешь.
– Знаю, – выдохнул он.
Он открыл калитку, пропустил собаку, прошёл сам и остановился у крыльца. Потом присел на корточки, и Постоялица подошла к нему вплотную, ткнулась лбом в грудь. Он взял в ладони её лохматую, старую, тяжёлую голову и долго смотрел ей в глаза.
Потом открыл дверь в сени, потом в дом. Включил свет. И сказал, не оборачиваясь:
– Заходи. Теперь можно.
Собака стояла на пороге, всеми лапами на половике. Она смотрела вперёд, на тёплую кухню, на кафельную печку, на кастрюлю на плите и на хозяина, который отошёл в сторону. И не шла.
– Иди, – повторил он. – Иди, дура. Не бойся.
Постоялица подняла правую переднюю лапу. Поставила на линолеум. Помедлила, будто проверяла, не провалится ли. Потом шагнула второй. И вошла, цокая когтями, прямиком к печке, и легла возле неё на коврик, как делала это всю жизнь. Шумно выдохнула и закрыла глаза.
Отец стоял в дверях, а Лена смотрела на него.
Он плакал. Тихо, без звука, как плачут люди, не умеющие этого делать. Слёзы текли по щекам и пропадали в бороде.
– Пап...
– Ничего, – сказал он. – Это от дыма.
Лена обняла его. И они стояли так, пока чайник на плите не закипел, не закричал и не потребовал, чтобы им наконец занялись.
Лена осталась на всю субботу и на воскресенье. В воскресенье они с отцом утеплили будку у крыльца: на случай, если гостья захочет побыть на воздухе. Постоялица осмотрела её, понюхала, фыркнула и ушла обратно в дом. Отец сказал: «Ну, значит, будка для гостей».
К вечеру приехал Витька-мясник и привёз мосол, «просто так, по-соседски». Приходил дядя Коля с двумя дворами дальше, принёс старый ошейник. Бабы заглядывали через забор: любопытство не давало им покоя, и они придумывали повод. К воскресенью новость обошла всю деревню и вернулась обратно, обросшая подробностями. Говорили, что у Воронова поселилась овчарка, привезённая из города, и что она понимает по-человечески. Ничего, пусть. Лена не поправляла.
В воскресенье в шесть вечера она села в машину. Отец вышел проводить. Рядом с ним, на полшага сзади, сидела Постоялица. Оба смотрели на Лену одинаково, чуть склонив головы набок. Лена вдруг подумала, что они даже похожи: оба упрямые, оба поседевшие, оба слишком долго одни.
Она опустила стекло.
– Пап. Брони на квартиру не будет, я отменила.
– Давно пора, – буркнул он.
– И в следующую пятницу приеду. Не в субботу, а в пятницу. Договорилась, буду работать отсюда.
– А что, у нас интернет есть?
– У вас всё есть. Оказывается.
Он кивнул. Пошевелил губами, подбирая слова, и не нашёл, поэтому просто махнул рукой.
Она тронулась. В зеркале заднего вида долго держались две тени у калитки: одна высокая, угловатая, другая низкая и лохматая. Потом дорога повернула, и они пропали за поленницей.
Ровно в восемь вечера, как всегда, она взяла телефон.
– Пап, привет.
– Привет.
– Ты чем занят?
– Телевизор смотрю.
– Опять в сенях?
– Нет, – сказал отец с достоинством. – Теперь в комнате. Правда, пульт она погрызла. Придётся новый покупать.
– Кто «она»?
– Постоялица, кто же ещё. Лежит тут, на диване, с ногами. Я ей говорю: нельзя на диван. А она вздыхает.
– И ты?
– А что я? – ответил отец. – Подвинулся.
Лена смеялась всю дорогу до города. Смеялась на заправке, смеялась на светофоре, а потом уже не смеялась, а просто ехала, сжимая руль, и по лицу текло, и она не вытирала. Ей было так хорошо и так больно, как бывает, когда долго держишь руку на холоде, а потом возвращаешь в тепло.
Телефон лежал рядом на сиденье. Включённый.
Гараж был кирпичный, построенный ещё в восемьдесят девятом, с ямой для осмотра, с верстаком и с единственным окошком под потолком, заклеенным газетой. Свет пробивался через неё жёлтый и мутный, как через мочёный янтарь. В углу ровно гудел масляный обогреватель.
Машины в гараже не было: отец продал «Жигули» ещё прошлой зимой, потому что некого стало возить. На её месте лежало гнездо.
Именно гнездо, по-другому не назвать. На полу, на бетоне, был разложен старый диван-матрас от дачной раскладушки. На матрас поверх набросаны два одеяла, ватное и шерстяное, сверху лежал мамин ватник, тот самый, в котором она ходила на огород. А на всём этом, свернувшись в одну неровную гору, спали двое.
Отец лежал на боку, в валенках, в шапке-ушанке, надвинутой на глаза, в расстёгнутом тулупе. Одной рукой он обнимал большущую собаку. Не просто обнимал, а держал, как держат ребёнка на холодной лавке.
Собака была огромная. Рыже-серая, лохматая, жёсткая, как половая щётка. На морде проступала седина, на лапах – шрамы. Лежала она на боку, спиной к отцу, а голову закинула назад так, что её тёмный нос упирался ему в бороду. Он дышал ей в загривок. Она ему – в подбородок.
Сверху на обоих лежал мамин ватник, и из-под него торчали три валенка, одна лапа и край ушанки.
Лена стояла в дверях и не двигалась.
Собака приоткрыла один глаз. Жёлтый, спокойный, неторопливый. Посмотрела на неё внимательно, без страха, без злобы, как смотрят на человека, которого ещё не решили, пускать ли в дом. Потом хвост шевельнулся и дважды стукнул по матрасу: тук, тук. Тихо, чтобы не разбудить.
Встать она не могла. Отец лежал у неё на лапе.
И тут Лену прорвало. Сначала она просто хрюкнула. Потом зажала рот ладонью. Потом согнулась пополам, уперлась рукой в косяк и затряслась, беззвучно, как от удара током. Она сама не понимала, смеётся или плачет. Наверное, и то, и другое.
Женщина. Блондинка с тяжёлой жизнью. Замужняя из райцентра. Ватрушки и «Петенька».
Он клялся над могилой. Он двадцать лет не брал в рот сигарету. Он, Пётр Ильич Воронов, чьё слово можно было вешать на стену вместо иконы. И вот он лежит в гараже на полу, в валенках, и обнимает беспородную старуху с порванным ухом, и сопит ей в шею, и во сне, кажется, улыбается.
– Пап, – сказала Лена шёпотом.
Он не проснулся.
– Пап.
Собака подняла голову и глянула на Лену выжидательно, мол, ты тоже видишь, что я не виновата?
– Папа!
Отец вздрогнул, дёрнулся, шапка съехала на нос. Он резко сел, не понимая, где находится, замахал руками, а собака, придавленная его локтем, коротко и обиженно взвизгнула.
– Тихо, тихо, – забормотал отец, сразу забыв про Лену. – Прости, прости, милая, это я, это я...
Потом поднял глаза. Увидел дочь в дверях. Лицо его сделалось таким, как бывает у школьника, который стоит у доски с разбитым стеклом в руках.
– Лена, – сказал он хрипло. – Ты откуда?
– Из города.
– А-а. – Он снял шапку, скомкал её и сунул под мышку. – Это не то, что ты думаешь.
И Лена окончательно села на ведро.
Постоялица
Они сидели в гараже минут двадцать, и никто не знал, с чего начать.
Собака тем временем встала. Поднималась она по-старчески: сначала передние лапы, потом, кряхтя, задние. Вышла на середину гаража, потянулась, зевнула с таким звуком, будто скрипнула старая дверь, и села. Прямо перед Леной. Посмотрела на неё снизу вверх и вдруг, не торопясь, положила тяжёлую лохматую голову ей на колено.
Лена замерла, как будто ей на колено села бабочка, которую страшно спугнуть.
– Ты же клялся, – наконец сказала она.
– Я клялся, что в дом не возьму. В дом. – Он поднял палец. – А это гараж.
– Пап.
– Это отдельное строение, Лена. Это не дом. У него другой фундамент, другая крыша, и вообще номер на техпаспорте другой.
Лена закрыла лицо руками. Плечи у неё ходили ходуном.
– Ты чего? – встревожился отец. – Ты плачешь?
– Я смеюсь, пап. Я полдороги думала, что у тебя любовница. А у тебя...
– Ну, – сказал отец обиженно, – и такое бывает.
Он наконец расслабился, плечи у него опустились, и он начал рассказывать. Говорил кряхтя, подбирая слова, как человек, которому давно не с кем поговорить.
Три недели назад, в первый заморозок, он вышел утром за дровами и увидел: сидит у калитки собака. Прямо на дороге, напротив. Мокрая, грязная, худая, рёбра как у стиральной доски.
– Я ей говорю: иди отсюда. Она сидит. Я ей: пошла! Она сидит. Только смотрит. Понимаешь? Не скулит, не просит, не гавкает. Сидит и смотрит, будто на ногу наступил, а она ждёт, когда извинюсь.
Он вздохнул.
– Ночью град пошёл. Я в окно смотрю: сидит. Я встал, оделся, вышел. Говорю: «Ну что тебе надо?» А она встала и пошла за мной. Вот так, на полшага сзади. Я её в сарай, а в сарае дрова, сыро. И вот я думаю: что делать? Дачники, видать, бросили. Ошейник на ней был, хороший, кожаный, и шею натёр, до мяса. Я срезал. Теперь шея заживает.
Он помолчал и добавил тише:
– Ей лет десять, не меньше. А может, и больше. Зубы стёртые, суставы больные, ходит с трудом. Таблетки вот ей покупаю, в аптеке, человеческие.
Он не договорил.
– А гараж почему?
– Потому что там печка. Я масляный обогреватель с чердака достал. Ночью-то уже минус. Она дрожит. Старая она, ей по холоду больно. Я пошёл ночью проверить, а она лежит, трясётся, смотрит на меня... Ну я и лёг рядом.
– И колбасу ей докторскую?
– Мясо у неё в супе, колбаса так, для аппетита. Она, понимаешь, привередливая. Старые собаки они такие. Кашу не ест, пока не уговоришь.
Лена посмотрела на собаку. Та по-прежнему лежала головой у неё на коленях и смотрела серьёзно, внимательно, как смотрят на человека, от которого зависит многое.
– Как её зовут?
– Никак, – быстро ответил отец.
– Почему?
– Назовёшь – привыкнешь.
Он сказал это, глядя в угол. А потом сам понял, что сказал, и замолчал.
– Пап, – мягко произнесла Лена. – Ты уже привык.
Отец крякнул, потёр лицо ладонью, как будто хотел стереть его, и пробормотал:
– Постоялицей зову. Живёт, а не прописана.
Чего он боялся
Они пошли в дом. Собака шла на полшага сзади отца, ровно так, как он рассказывал, и у порога остановилась, как вкопанная. Села. Подняла на отца глаза.
– Нельзя, – сказал отец сам себе. – Нельзя же. Слово дал.
Лена хотела сказать: да заходите уже оба, чего там! Но почему-то промолчала. Эту сцену надо было дожить до конца.
Собака вздохнула, легла на половик и положила морду на лапы.
Отец ушёл на кухню, поставил чайник, загремел чашками. Лена села напротив, и между ними на столе лежало всё то, что не говорили два года.
– Почему ты мне не сказал? – спросила она.
– Ты бы сказала: пап, в твоём возрасте собака это нагрузка, давление, нервы. И квартира есть уже, и бронь внесена. И я бы не смог тебе возразить. А я без неё уже не поеду, Лен. Я ведь... я как дурак привязался.
Он замолчал и стал ковырять ногтем скатерть.
– Три недели терпел, чтобы не полюбить. Говорил себе: покормлю, обогрею, пристрою куда-нибудь. Пристраивал. Нюре предлагал, Витьке-мяснику, в райцентр хотел отвезти, там объявление дают. Не отдал. Не смог. Она на меня смотрит, а я... – Он махнул рукой.
– Пап.
– Я не её боюсь, Лена. Я сам себя боюсь. – Он говорил, не поднимая головы. – Я посмотрел ей в пасть, зубы стёртые. Десять лет. Максимум два-три года у неё осталось. А я её уже люблю. И опять будет яма. Опять лопата. Опять эта яблоня. Я не вытяну, Лена. Я второй раз не вытяну. Я тогда так намучился, что поклялся: хватит. Ни одной, больше никого.
Он поднял глаза.
– Поклялся, и вот.
За окном дул ветер, в стёкла стучали сухие листья. На плите булькал чайник, но никто не вставал.
– А я, – сказала Лена тихо, – тебе должна одну вещь сказать.
– Не надо.
– Надо. – Она сцепила пальцы. – Я тебя в город тяну не потому, что тебе плохо. Тебе тут, судя по гаражу, очень даже хорошо. А потому что мне плохо, пап. Мне страшно. Я в тот день была в Казани, телефон на беззвучном, и ты звонил тринадцать раз. Я после этого ни разу не отключала телефон. Ни на встречах, ни ночью. Сплю с ним под подушкой.
Отец смотрел на неё молча.
– И каждый вечер в восемь звоню, потому что боюсь, что опять не возьмёшь, а я опять не успею. Это я, понимаешь? Я тебя спасаю не от одиночества, а себя от того дня.
Она не плакала.
– Ты тогда сказал: «Не успела».
Отец встал. Подошёл, неловко, боком, как подходят к чужой собаке. Постоял. Потом положил ей на плечо тяжёлую, шершавую ладонь.
– Дура ты, Ленка, – сказал он. – Прости господи, дура. Ты думаешь, я тебя упрекал? Я ж не к тебе это сказал. Я в пустоту сказал. В небо. Мне некому было больше сказать, а сказать надо было.
Он помолчал.
– Мать знала, что ты занята. Она твои сообщения соседкам по телефону зачитывала. «У моей Ленки сегодня три таможни, вы подумайте!» Как будто ты там страну спасала. Хвасталась тобой, как дурочка.
– Правда?
– Вот те крест. Нюра подтвердит, она каждый раз слушала.
Лена уткнулась лбом ему в плечо. От куртки пахло псиной, дымом и мылом, и это был самый родной запах на свете.
В прихожей что-то зашуршало. Лена повернула голову. Собака стояла на пороге кухни, всеми четырьмя лапами на половике. Стояла и смотрела на них. Хвост ходил вправо-влево, размеренно, виновато и счастливо.
– Она так всегда. Только черту не переступает. Воспитанная. – Голос у отца сорвался. – Лучше многих.
Печка и ветеринар
К полудню прибежала Нюра. Не выдержала. Лена видела, как она долго топталась у калитки, делая вид, что поправляет шаль, потом наконец вошла во двор, двигаясь боком, как разведчица.
– Ну, – сказала она с порога. – Я всё понимаю. Только вы мне скажите, где она.
Отец сидел на лавке и чистил картошку. У его ног, на половике, лежала Постоялица и с подозрением разглядывала Нюрины галоши.
– Вот, Анна Степановна, – сказал отец, не поднимая головы. – Знакомьтесь.
Нюра замерла. Открыла рот. Закрыла. Потом села на лавку, так тяжело, что та охнула.
– Тьфу ты! – сказала она наконец. – Я Лене всю неделю говорю: любовь! А это вон что.
– Любовь не любовь, – буркнул отец, – а вторую неделю она у меня кости ест.
– Три, – поправила Лена.
– Три. – Отец, кажется, смутился. – Вот видите.
Нюра смотрела на собаку, собака на Нюру. Минуты две они разглядывали друг друга, как два дипломата на переговорах. Потом собака, не торопясь, подошла, обнюхала Нюрину галошу и вздохнула, будто сделала выводы.
– Гляди ж ты, – удивилась Нюра. – Воспитанная. Жучка моя на меня лает, а эта... Это как тебе такая досталась, Петь?
– Сама пришла.
– Так сами и приходят самые правильные, – сказала Нюра важно и вдруг всхлипнула. – Ох, Петька. А я, дура, думала, что ты чего-нибудь... Прости.
– Да ладно.
– Нет, не ладно. Я неделю по деревне говорила, что у тебя кто-то завёлся. Бабы теперь придут смеяться.
– Кто придёт, того в баню пошлю, – проворчал отец.
Но было видно, что ему приятно.
Лена взяла дело в свои руки, как умела. К двум часам она нашла ветеринара в райцентре, Сергея Павловича, который принимал и по субботам. Лена привыкла, что любые вопросы решаются звонками: нужно только набрать правильный номер и говорить правильным голосом.
В машину Постоялицу загружали вдвоём. Она тяжело поставила передние лапы на сиденье и поглядела на отца: мол, ты уверен? Он сказал: «Лезь, лезь, милая, это ненадолго». Она влезла. Села рядом, положила голову ему на плечо, и всю дорогу, тридцать километров по ухабам, они ехали, как семейная пара в такси: он придерживал её за холку, она косилась на дорогу и вздыхала на поворотах.
Ветеринар, Сергей Павлович, оказался молодым, но серьёзным. Он ощупал собаке суставы, послушал сердце, заглянул в зубы, в уши, в глаза и долго молчал.
– Ну что, – сказал он наконец. – Лет десять. Может, одиннадцать. Артрит, истощение, глисты. Щенилась много раз, видно по животу. Зубы стёртые, но целые. – Он поднял голову. – А сердце хорошее.
– Хорошее? – переспросил отец. Голос у него дрогнул.
– Как у молодой. Я таких, честно скажу, давно не слушал. Если кормить нормально, лечить суставы и не гонять по морозу, ещё лет пять-шесть проживёт. А может, и больше. Собаки на любви иногда выкручиваются, это я вам как врач говорю.
Отец стоял, держась за край стола. Лена видела, что у него дрожат пальцы.
– Пять лет, – сказал он хрипло.
– Минимум.
– Это... немало.
– Для её возраста это очень много.
Врач достал карточку, взял ручку и спросил:
– Клички нет, говорите? Тогда придумайте. И хозяина впишем. Фамилия, имя, отчество.
Лена посмотрела на отца. Тот молчал. Он смотрел на собаку, которая сидела у его ноги и в этот момент тоже смотрела на него, снизу вверх, терпеливо, без всякого требования. Просто смотрела.
– Хозяин... – повторил он медленно, как будто проверял слово на вкус. – Воронов Пётр Ильич.
– Кличка?
– Постоялица, – сказал отец.
– Постоялица? – Сергей Павлович поднял бровь. – Забавно. Так и записать?
– Пока так.
– А потом поменяем?
– А потом... – Отец вдруг улыбнулся, впервые за весь день, широко, по-мальчишески. – А потом посмотрим. Пропишем, а там видно будет.
Врач написал. Протянул карточку.
Отец взял её двумя пальцами, как берут документ на землю. Лена поняла, что слово, данное над яблоней, только что тихонько, без шума, закончило своё дело. Нельзя сказать «нарушено». Нет. Скорее, исполнено до конца и сложено, как складывают флаг.
Прописка
Вечером, когда стемнело, они шли домой по деревне втроём. Сзади, поспешая, трусила Постоялица: уколы, таблетки и первая в жизни ветеринарная баня сделали её похожей на растрёпанную и очень обиженную пожилую даму.
– Пап, – сказала Лена. – Давай договоримся. Гараж, конечно, строение отдельное. Но на дворе ноябрь на носу.
– Ну и?
– Ну и она в дом пойдёт. Сегодня.
Отец остановился у калитки. Постоял, глядя на крыльцо.
– Лена, я поклялся.
– Пап.
– Я человек слова. Я двадцать лет не курю.
– Ты знаешь, что мама сказала бы?
Отец промолчал.
– Мама, – продолжала Лена, – первая бы положила её на кровать. Прямо на подушку. А тебе бы сказала: «Петя, не будь дураком, в доме тепло, а на улице минус». Ты же знаешь.
– Знаю, – выдохнул он.
Он открыл калитку, пропустил собаку, прошёл сам и остановился у крыльца. Потом присел на корточки, и Постоялица подошла к нему вплотную, ткнулась лбом в грудь. Он взял в ладони её лохматую, старую, тяжёлую голову и долго смотрел ей в глаза.
Потом открыл дверь в сени, потом в дом. Включил свет. И сказал, не оборачиваясь:
– Заходи. Теперь можно.
Собака стояла на пороге, всеми лапами на половике. Она смотрела вперёд, на тёплую кухню, на кафельную печку, на кастрюлю на плите и на хозяина, который отошёл в сторону. И не шла.
– Иди, – повторил он. – Иди, дура. Не бойся.
Постоялица подняла правую переднюю лапу. Поставила на линолеум. Помедлила, будто проверяла, не провалится ли. Потом шагнула второй. И вошла, цокая когтями, прямиком к печке, и легла возле неё на коврик, как делала это всю жизнь. Шумно выдохнула и закрыла глаза.
Отец стоял в дверях, а Лена смотрела на него.
Он плакал. Тихо, без звука, как плачут люди, не умеющие этого делать. Слёзы текли по щекам и пропадали в бороде.
– Пап...
– Ничего, – сказал он. – Это от дыма.
Лена обняла его. И они стояли так, пока чайник на плите не закипел, не закричал и не потребовал, чтобы им наконец занялись.
Лена осталась на всю субботу и на воскресенье. В воскресенье они с отцом утеплили будку у крыльца: на случай, если гостья захочет побыть на воздухе. Постоялица осмотрела её, понюхала, фыркнула и ушла обратно в дом. Отец сказал: «Ну, значит, будка для гостей».
К вечеру приехал Витька-мясник и привёз мосол, «просто так, по-соседски». Приходил дядя Коля с двумя дворами дальше, принёс старый ошейник. Бабы заглядывали через забор: любопытство не давало им покоя, и они придумывали повод. К воскресенью новость обошла всю деревню и вернулась обратно, обросшая подробностями. Говорили, что у Воронова поселилась овчарка, привезённая из города, и что она понимает по-человечески. Ничего, пусть. Лена не поправляла.
В воскресенье в шесть вечера она села в машину. Отец вышел проводить. Рядом с ним, на полшага сзади, сидела Постоялица. Оба смотрели на Лену одинаково, чуть склонив головы набок. Лена вдруг подумала, что они даже похожи: оба упрямые, оба поседевшие, оба слишком долго одни.
Она опустила стекло.
– Пап. Брони на квартиру не будет, я отменила.
– Давно пора, – буркнул он.
– И в следующую пятницу приеду. Не в субботу, а в пятницу. Договорилась, буду работать отсюда.
– А что, у нас интернет есть?
– У вас всё есть. Оказывается.
Он кивнул. Пошевелил губами, подбирая слова, и не нашёл, поэтому просто махнул рукой.
Она тронулась. В зеркале заднего вида долго держались две тени у калитки: одна высокая, угловатая, другая низкая и лохматая. Потом дорога повернула, и они пропали за поленницей.
Ровно в восемь вечера, как всегда, она взяла телефон.
– Пап, привет.
– Привет.
– Ты чем занят?
– Телевизор смотрю.
– Опять в сенях?
– Нет, – сказал отец с достоинством. – Теперь в комнате. Правда, пульт она погрызла. Придётся новый покупать.
– Кто «она»?
– Постоялица, кто же ещё. Лежит тут, на диване, с ногами. Я ей говорю: нельзя на диван. А она вздыхает.
– И ты?
– А что я? – ответил отец. – Подвинулся.
Лена смеялась всю дорогу до города. Смеялась на заправке, смеялась на светофоре, а потом уже не смеялась, а просто ехала, сжимая руль, и по лицу текло, и она не вытирала. Ей было так хорошо и так больно, как бывает, когда долго держишь руку на холоде, а потом возвращаешь в тепло.
Телефон лежал рядом на сиденье. Включённый.
Они пошли в дом. Собака шла на полшага сзади отца, ровно так, как он рассказывал, и у порога остановилась, как вкопанная. Села. Подняла на отца глаза.
– Нельзя, – сказал отец сам себе. – Нельзя же. Слово дал.
Лена хотела сказать: да заходите уже оба, чего там! Но почему-то промолчала. Эту сцену надо было дожить до конца.
Собака вздохнула, легла на половик и положила морду на лапы.
Отец ушёл на кухню, поставил чайник, загремел чашками. Лена села напротив, и между ними на столе лежало всё то, что не говорили два года.
– Почему ты мне не сказал? – спросила она.
– Ты бы сказала: пап, в твоём возрасте собака это нагрузка, давление, нервы. И квартира есть уже, и бронь внесена. И я бы не смог тебе возразить. А я без неё уже не поеду, Лен. Я ведь... я как дурак привязался.
Он замолчал и стал ковырять ногтем скатерть.
– Три недели терпел, чтобы не полюбить. Говорил себе: покормлю, обогрею, пристрою куда-нибудь. Пристраивал. Нюре предлагал, Витьке-мяснику, в райцентр хотел отвезти, там объявление дают. Не отдал. Не смог. Она на меня смотрит, а я... – Он махнул рукой.
– Пап.
– Я не её боюсь, Лена. Я сам себя боюсь. – Он говорил, не поднимая головы. – Я посмотрел ей в пасть, зубы стёртые. Десять лет. Максимум два-три года у неё осталось. А я её уже люблю. И опять будет яма. Опять лопата. Опять эта яблоня. Я не вытяну, Лена. Я второй раз не вытяну. Я тогда так намучился, что поклялся: хватит. Ни одной, больше никого.
Он поднял глаза.
– Поклялся, и вот.
За окном дул ветер, в стёкла стучали сухие листья. На плите булькал чайник, но никто не вставал.
– А я, – сказала Лена тихо, – тебе должна одну вещь сказать.
– Не надо.
– Надо. – Она сцепила пальцы. – Я тебя в город тяну не потому, что тебе плохо. Тебе тут, судя по гаражу, очень даже хорошо. А потому что мне плохо, пап. Мне страшно. Я в тот день была в Казани, телефон на беззвучном, и ты звонил тринадцать раз. Я после этого ни разу не отключала телефон. Ни на встречах, ни ночью. Сплю с ним под подушкой.
Отец смотрел на неё молча.
– И каждый вечер в восемь звоню, потому что боюсь, что опять не возьмёшь, а я опять не успею. Это я, понимаешь? Я тебя спасаю не от одиночества, а себя от того дня.
Она не плакала.
– Ты тогда сказал: «Не успела».
Отец встал. Подошёл, неловко, боком, как подходят к чужой собаке. Постоял. Потом положил ей на плечо тяжёлую, шершавую ладонь.
– Дура ты, Ленка, – сказал он. – Прости господи, дура. Ты думаешь, я тебя упрекал? Я ж не к тебе это сказал. Я в пустоту сказал. В небо. Мне некому было больше сказать, а сказать надо было.
Он помолчал.
– Мать знала, что ты занята. Она твои сообщения соседкам по телефону зачитывала. «У моей Ленки сегодня три таможни, вы подумайте!» Как будто ты там страну спасала. Хвасталась тобой, как дурочка.
– Правда?
– Вот те крест. Нюра подтвердит, она каждый раз слушала.
Лена уткнулась лбом ему в плечо. От куртки пахло псиной, дымом и мылом, и это был самый родной запах на свете.
В прихожей что-то зашуршало. Лена повернула голову. Собака стояла на пороге кухни, всеми четырьмя лапами на половике. Стояла и смотрела на них. Хвост ходил вправо-влево, размеренно, виновато и счастливо.
– Она так всегда. Только черту не переступает. Воспитанная. – Голос у отца сорвался. – Лучше многих.
Печка и ветеринар
К полудню прибежала Нюра. Не выдержала. Лена видела, как она долго топталась у калитки, делая вид, что поправляет шаль, потом наконец вошла во двор, двигаясь боком, как разведчица.
– Ну, – сказала она с порога. – Я всё понимаю. Только вы мне скажите, где она.
Отец сидел на лавке и чистил картошку. У его ног, на половике, лежала Постоялица и с подозрением разглядывала Нюрины галоши.
– Вот, Анна Степановна, – сказал отец, не поднимая головы. – Знакомьтесь.
Нюра замерла. Открыла рот. Закрыла. Потом села на лавку, так тяжело, что та охнула.
– Тьфу ты! – сказала она наконец. – Я Лене всю неделю говорю: любовь! А это вон что.
– Любовь не любовь, – буркнул отец, – а вторую неделю она у меня кости ест.
– Три, – поправила Лена.
– Три. – Отец, кажется, смутился. – Вот видите.
Нюра смотрела на собаку, собака на Нюру. Минуты две они разглядывали друг друга, как два дипломата на переговорах. Потом собака, не торопясь, подошла, обнюхала Нюрину галошу и вздохнула, будто сделала выводы.
– Гляди ж ты, – удивилась Нюра. – Воспитанная. Жучка моя на меня лает, а эта... Это как тебе такая досталась, Петь?
– Сама пришла.
– Так сами и приходят самые правильные, – сказала Нюра важно и вдруг всхлипнула. – Ох, Петька. А я, дура, думала, что ты чего-нибудь... Прости.
– Да ладно.
– Нет, не ладно. Я неделю по деревне говорила, что у тебя кто-то завёлся. Бабы теперь придут смеяться.
– Кто придёт, того в баню пошлю, – проворчал отец.
Но было видно, что ему приятно.
Лена взяла дело в свои руки, как умела. К двум часам она нашла ветеринара в райцентре, Сергея Павловича, который принимал и по субботам. Лена привыкла, что любые вопросы решаются звонками: нужно только набрать правильный номер и говорить правильным голосом.
В машину Постоялицу загружали вдвоём. Она тяжело поставила передние лапы на сиденье и поглядела на отца: мол, ты уверен? Он сказал: «Лезь, лезь, милая, это ненадолго». Она влезла. Села рядом, положила голову ему на плечо, и всю дорогу, тридцать километров по ухабам, они ехали, как семейная пара в такси: он придерживал её за холку, она косилась на дорогу и вздыхала на поворотах.
Ветеринар, Сергей Павлович, оказался молодым, но серьёзным. Он ощупал собаке суставы, послушал сердце, заглянул в зубы, в уши, в глаза и долго молчал.
– Ну что, – сказал он наконец. – Лет десять. Может, одиннадцать. Артрит, истощение, глисты. Щенилась много раз, видно по животу. Зубы стёртые, но целые. – Он поднял голову. – А сердце хорошее.
– Хорошее? – переспросил отец. Голос у него дрогнул.
– Как у молодой. Я таких, честно скажу, давно не слушал. Если кормить нормально, лечить суставы и не гонять по морозу, ещё лет пять-шесть проживёт. А может, и больше. Собаки на любви иногда выкручиваются, это я вам как врач говорю.
Отец стоял, держась за край стола. Лена видела, что у него дрожат пальцы.
– Пять лет, – сказал он хрипло.
– Минимум.
– Это... немало.
– Для её возраста это очень много.
Врач достал карточку, взял ручку и спросил:
– Клички нет, говорите? Тогда придумайте. И хозяина впишем. Фамилия, имя, отчество.
Лена посмотрела на отца. Тот молчал. Он смотрел на собаку, которая сидела у его ноги и в этот момент тоже смотрела на него, снизу вверх, терпеливо, без всякого требования. Просто смотрела.
– Хозяин... – повторил он медленно, как будто проверял слово на вкус. – Воронов Пётр Ильич.
– Кличка?
– Постоялица, – сказал отец.
– Постоялица? – Сергей Павлович поднял бровь. – Забавно. Так и записать?
– Пока так.
– А потом поменяем?
– А потом... – Отец вдруг улыбнулся, впервые за весь день, широко, по-мальчишески. – А потом посмотрим. Пропишем, а там видно будет.
Врач написал. Протянул карточку.
Отец взял её двумя пальцами, как берут документ на землю. Лена поняла, что слово, данное над яблоней, только что тихонько, без шума, закончило своё дело. Нельзя сказать «нарушено». Нет. Скорее, исполнено до конца и сложено, как складывают флаг.
Прописка
Вечером, когда стемнело, они шли домой по деревне втроём. Сзади, поспешая, трусила Постоялица: уколы, таблетки и первая в жизни ветеринарная баня сделали её похожей на растрёпанную и очень обиженную пожилую даму.
– Пап, – сказала Лена. – Давай договоримся. Гараж, конечно, строение отдельное. Но на дворе ноябрь на носу.
– Ну и?
– Ну и она в дом пойдёт. Сегодня.
Отец остановился у калитки. Постоял, глядя на крыльцо.
– Лена, я поклялся.
– Пап.
– Я человек слова. Я двадцать лет не курю.
– Ты знаешь, что мама сказала бы?
Отец промолчал.
– Мама, – продолжала Лена, – первая бы положила её на кровать. Прямо на подушку. А тебе бы сказала: «Петя, не будь дураком, в доме тепло, а на улице минус». Ты же знаешь.
– Знаю, – выдохнул он.
Он открыл калитку, пропустил собаку, прошёл сам и остановился у крыльца. Потом присел на корточки, и Постоялица подошла к нему вплотную, ткнулась лбом в грудь. Он взял в ладони её лохматую, старую, тяжёлую голову и долго смотрел ей в глаза.
Потом открыл дверь в сени, потом в дом. Включил свет. И сказал, не оборачиваясь:
– Заходи. Теперь можно.
Собака стояла на пороге, всеми лапами на половике. Она смотрела вперёд, на тёплую кухню, на кафельную печку, на кастрюлю на плите и на хозяина, который отошёл в сторону. И не шла.
– Иди, – повторил он. – Иди, дура. Не бойся.
Постоялица подняла правую переднюю лапу. Поставила на линолеум. Помедлила, будто проверяла, не провалится ли. Потом шагнула второй. И вошла, цокая когтями, прямиком к печке, и легла возле неё на коврик, как делала это всю жизнь. Шумно выдохнула и закрыла глаза.
Отец стоял в дверях, а Лена смотрела на него.
Он плакал. Тихо, без звука, как плачут люди, не умеющие этого делать. Слёзы текли по щекам и пропадали в бороде.
– Пап...
– Ничего, – сказал он. – Это от дыма.
Лена обняла его. И они стояли так, пока чайник на плите не закипел, не закричал и не потребовал, чтобы им наконец занялись.
Лена осталась на всю субботу и на воскресенье. В воскресенье они с отцом утеплили будку у крыльца: на случай, если гостья захочет побыть на воздухе. Постоялица осмотрела её, понюхала, фыркнула и ушла обратно в дом. Отец сказал: «Ну, значит, будка для гостей».
К вечеру приехал Витька-мясник и привёз мосол, «просто так, по-соседски». Приходил дядя Коля с двумя дворами дальше, принёс старый ошейник. Бабы заглядывали через забор: любопытство не давало им покоя, и они придумывали повод. К воскресенью новость обошла всю деревню и вернулась обратно, обросшая подробностями. Говорили, что у Воронова поселилась овчарка, привезённая из города, и что она понимает по-человечески. Ничего, пусть. Лена не поправляла.
В воскресенье в шесть вечера она села в машину. Отец вышел проводить. Рядом с ним, на полшага сзади, сидела Постоялица. Оба смотрели на Лену одинаково, чуть склонив головы набок. Лена вдруг подумала, что они даже похожи: оба упрямые, оба поседевшие, оба слишком долго одни.
Она опустила стекло.
– Пап. Брони на квартиру не будет, я отменила.
– Давно пора, – буркнул он.
– И в следующую пятницу приеду. Не в субботу, а в пятницу. Договорилась, буду работать отсюда.
– А что, у нас интернет есть?
– У вас всё есть. Оказывается.
Он кивнул. Пошевелил губами, подбирая слова, и не нашёл, поэтому просто махнул рукой.
Она тронулась. В зеркале заднего вида долго держались две тени у калитки: одна высокая, угловатая, другая низкая и лохматая. Потом дорога повернула, и они пропали за поленницей.
Ровно в восемь вечера, как всегда, она взяла телефон.
– Пап, привет.
– Привет.
– Ты чем занят?
– Телевизор смотрю.
– Опять в сенях?
– Нет, – сказал отец с достоинством. – Теперь в комнате. Правда, пульт она погрызла. Придётся новый покупать.
– Кто «она»?
– Постоялица, кто же ещё. Лежит тут, на диване, с ногами. Я ей говорю: нельзя на диван. А она вздыхает.
– И ты?
– А что я? – ответил отец. – Подвинулся.
Лена смеялась всю дорогу до города. Смеялась на заправке, смеялась на светофоре, а потом уже не смеялась, а просто ехала, сжимая руль, и по лицу текло, и она не вытирала. Ей было так хорошо и так больно, как бывает, когда долго держишь руку на холоде, а потом возвращаешь в тепло.
Телефон лежал рядом на сиденье. Включённый.
Вечером, когда стемнело, они шли домой по деревне втроём. Сзади, поспешая, трусила Постоялица: уколы, таблетки и первая в жизни ветеринарная баня сделали её похожей на растрёпанную и очень обиженную пожилую даму.
– Пап, – сказала Лена. – Давай договоримся. Гараж, конечно, строение отдельное. Но на дворе ноябрь на носу.
– Ну и?
– Ну и она в дом пойдёт. Сегодня.
Отец остановился у калитки. Постоял, глядя на крыльцо.
– Лена, я поклялся.
– Пап.
– Я человек слова. Я двадцать лет не курю.
– Ты знаешь, что мама сказала бы?
Отец промолчал.
– Мама, – продолжала Лена, – первая бы положила её на кровать. Прямо на подушку. А тебе бы сказала: «Петя, не будь дураком, в доме тепло, а на улице минус». Ты же знаешь.
– Знаю, – выдохнул он.
Он открыл калитку, пропустил собаку, прошёл сам и остановился у крыльца. Потом присел на корточки, и Постоялица подошла к нему вплотную, ткнулась лбом в грудь. Он взял в ладони её лохматую, старую, тяжёлую голову и долго смотрел ей в глаза.
Потом открыл дверь в сени, потом в дом. Включил свет. И сказал, не оборачиваясь:
– Заходи. Теперь можно.
Собака стояла на пороге, всеми лапами на половике. Она смотрела вперёд, на тёплую кухню, на кафельную печку, на кастрюлю на плите и на хозяина, который отошёл в сторону. И не шла.
– Иди, – повторил он. – Иди, дура. Не бойся.
Постоялица подняла правую переднюю лапу. Поставила на линолеум. Помедлила, будто проверяла, не провалится ли. Потом шагнула второй. И вошла, цокая когтями, прямиком к печке, и легла возле неё на коврик, как делала это всю жизнь. Шумно выдохнула и закрыла глаза.
Отец стоял в дверях, а Лена смотрела на него.
Он плакал. Тихо, без звука, как плачут люди, не умеющие этого делать. Слёзы текли по щекам и пропадали в бороде.
– Пап...
– Ничего, – сказал он. – Это от дыма.
Лена обняла его. И они стояли так, пока чайник на плите не закипел, не закричал и не потребовал, чтобы им наконец занялись.
Лена осталась на всю субботу и на воскресенье. В воскресенье они с отцом утеплили будку у крыльца: на случай, если гостья захочет побыть на воздухе. Постоялица осмотрела её, понюхала, фыркнула и ушла обратно в дом. Отец сказал: «Ну, значит, будка для гостей».
К вечеру приехал Витька-мясник и привёз мосол, «просто так, по-соседски». Приходил дядя Коля с двумя дворами дальше, принёс старый ошейник. Бабы заглядывали через забор: любопытство не давало им покоя, и они придумывали повод. К воскресенью новость обошла всю деревню и вернулась обратно, обросшая подробностями. Говорили, что у Воронова поселилась овчарка, привезённая из города, и что она понимает по-человечески. Ничего, пусть. Лена не поправляла.
В воскресенье в шесть вечера она села в машину. Отец вышел проводить. Рядом с ним, на полшага сзади, сидела Постоялица. Оба смотрели на Лену одинаково, чуть склонив головы набок. Лена вдруг подумала, что они даже похожи: оба упрямые, оба поседевшие, оба слишком долго одни.
Она опустила стекло.
– Пап. Брони на квартиру не будет, я отменила.
– Давно пора, – буркнул он.
– И в следующую пятницу приеду. Не в субботу, а в пятницу. Договорилась, буду работать отсюда.
– А что, у нас интернет есть?
– У вас всё есть. Оказывается.
Он кивнул. Пошевелил губами, подбирая слова, и не нашёл, поэтому просто махнул рукой.
Она тронулась. В зеркале заднего вида долго держались две тени у калитки: одна высокая, угловатая, другая низкая и лохматая. Потом дорога повернула, и они пропали за поленницей.
Ровно в восемь вечера, как всегда, она взяла телефон.
– Пап, привет.
– Привет.
– Ты чем занят?
– Телевизор смотрю.
– Опять в сенях?
– Нет, – сказал отец с достоинством. – Теперь в комнате. Правда, пульт она погрызла. Придётся новый покупать.
– Кто «она»?
– Постоялица, кто же ещё. Лежит тут, на диване, с ногами. Я ей говорю: нельзя на диван. А она вздыхает.
– И ты?
– А что я? – ответил отец. – Подвинулся.
Лена смеялась всю дорогу до города. Смеялась на заправке, смеялась на светофоре, а потом уже не смеялась, а просто ехала, сжимая руль, и по лицу текло, и она не вытирала. Ей было так хорошо и так больно, как бывает, когда долго держишь руку на холоде, а потом возвращаешь в тепло.
Телефон лежал рядом на сиденье. Включённый.
Источник: prikolisti.mirtesen.ru
Комментарии: