Неласковая
Animals
Она крепилась, сколько могла, а потом заплакала, жалко и тонко. Было капельку стыдно, но никто ведь не слышит. Так она думала, пока сбоку что-то не хрустнуло...
Любила ли Дикая Таню? Наверное, любила... И дом, смотрящий окнами в лес, тоже любила. Но не так, как принято у домашних кошек.
Свободу она всегда ценила больше. К тому же где-то там, в чащобе, жил он! Лохматый, здоровенный, свирепый, но такой влекущий.
Поэтому Дикая уходила от Тани, не оборачиваясь...
*****
Они встретились много месяцев назад. Маленькая Дикая сидела на сырой кочке, мерзла и боялась.
Мамка пропала, братьев Дикая потеряла. Где они теперь? Попробуй в лесу отыщи.
Она крепилась, сколько могла, а потом заплакала, жалко и тонко. Было капельку стыдно, но никто ведь не слышит.
Так она думала, пока сбоку что-то не хрустнуло. У Дикой еще шерсть на загривке дыбом встать не успела, а перед ее кочкой остановились резиновые сапоги.
— И не лень же кошака было в такую даль тащить, чтобы выбросить? — проворчали сверху.
Бежать бесполезно. Такие сапожищи в два счета нагонят, схватят, скрутят. Погибать, так глядя врагу в лицо! Дикая подняла голову.
На нее смотрела женщина, длинная, тощая – ни дать ни взять сухая осина. Лицо строгое, глаза, что тучи над головой – серые, темные.
— Чего пищишь? Голодная? Вот уж мне подарочек. Ладно, грибов все равно – полтора мухомора. Пойдем-ка домой...
Тетка наклонилась, сгребла Дикую с кочки и посадила в корзину. На дне телепался ножик с прилипшим к нему желтым листиком. Сопротивляться у Дикой не было сил.
«Зачем я ей нужна? — гадала она, качаясь в корзинке. — Обед из меня никакой. Шубу тоже не сошьешь. Мамка, помнится, наказывала от людей хорониться. А вот почему? Не помню».
В конце концов Дикая задремала. Очнулась, когда тетка вытряхнула ее на пол и велела, кивнув на алюминиевую миску:
— Иди, вон, поешь!
От страха и неожиданности Дикая метнулась под стол и оттуда зашипела, подражая мамке.
— Да и пожалуйста! — осерчала тетка. — Уговаривать – много чести. Захочешь – вылезешь, не захочешь – хозяин-барин. Сиди голодная.
Есть хотелось безумно, но Дикая опасалась. Мало ли что у тетки на уме. Надо бы присмотреться к ней получше. Вон она какая худая. Может, маленькая серая кошка для нее деликатес...
Так и просидела до вечера. Тетка делала вид, что ей до Дикой нет никакого дела. Шуршала по кухоньке, звякала посудой, гоняла чаи. Наконец, угомонилась.
Стало темно и тихо. Вот тогда Дикая выбралась к мискам. «Что там у нас? Рыбный супец, водичка чистая. Годится».
Спать устроилась там же, под столом. От греха подальше.
*****
Утром собралась было бежать, ткнулась, а дверь закрыта, окна тоже. Дождалась, пока тетка проснулась.
— Чего мечешься? До ветру надо или обратно в лес навострилась?
— М-ха! — огрызнулась Дикая и подняла угрожающе хвостик-морковку.
— Ишь ты, ругается, мелочь пузатая. Ладно, иди, — тетка приоткрыла дверь. — Если надумаешь, возвращайся, покормлю. Ну, а на нет и суда нет...
Дикая ссыпалась по ступенькам в серое зябкое утро. За ней никто не гнался, можно и оглядеться.
Травка жухлая, кусты в осенних одежках, забор. Елки на него облокотились, лапы зеленые на участок свесили.
Сзади домик приземистый, рядом с крылечком будка пустая. От прошлого жильца только привязь осталась да миска железная.
А над всем этим дождь не дождь – взвесь водяная холодная...
Дикая призадумалась: «Может, остаться? Лес, он родной, конечно, только вот нынче неласковый. А у тетки сытно и сухо».
Пока она размышляла, во двор заглянул мужичок:
— Таня!
Дикая подлетела на месте, рванула в пустую будку.
— Танька, у тебя тут крыса!
— Чего разорался? — тетка вышла на крыльцо.
— Крысы у тебя шастают. Одна, вон, в Бобкину будку вселилась.
— А тебе что за печаль? Бобки-то нет давно. Кончился старичок мой.
— Да никакой печали. Хочешь жить с крысами – флаг тебе в руки, — обиделся мужичок.
— Короче, зачем звал, Серега?
Мужичок оживился:
— А я, Танюха, с предложением. В магазин с Валеркой едем. Надо, может, чего? Привезем за долю малую. А если добавишь, то и от крыс избавим.
— Обойдусь. Знаю я вашу «малую долю»: два пузыря как минимум. А мне потом ваши жены все темечко проклюют.
— Можно подумать, ты их боишься! — подначил Серега.
— Не боюсь, но и кудахтанье их терпеть не хочу. К тому же правильно супруги вас с Валеркой сторожат. Ты, вон, совсем ослеп от пь*янки. Кошку от крысы отличить не можешь.
Таня кивнула на будку, из которой осторожно выглядывала Дикая.
— Ну, спутал, с кем не бывает. Кошку, значит, подобрала? Эх, зря. Тебе мужика бы... Только мужик твоего характера и двух дней не выдержит. Сбежит. Да и на мой вкус уж больно ты тощая.
— «На мой вкус!» — передразнила Таня. — Шуруй отсюда. Ценитель нашелся.
— Во-во! Я про это и говорю. Тебе сколько? Лет сорок? А яду на все девяносто, — осклабился Серега, но тут же осекся под Таниным взглядом. — Значит, не надо тебе в магазин? Зря, Танюха. Я ведь по-соседски, с добром.
— Иди!
Таня спустилась с крылечка, встала перед будкой.
— И ты давай, определяйся: либо со мной завтракать, либо дальше крысу изображай.
Дикая выкобениваться не стала. Добрый завтрак еще никому не мешал. Вылезла из будки и пошагала к дверям. Таня следом.
*****
«Пока поживу», — решила Дикая после еды. Забралась под стол и обнаружила там старый ватник. Позаботилась о ней Таня. Приятно.
Хорошая она, хоть и сердитая. Мамка у Дикой такая же была. Не слушаешься – на тебе лапой! Зато если холодно, голодно, страшно: всегда обогреет, накормит, утешит.
«Где-то она теперь? — подумала Дикая, задремывая. — Вот она, глупость моя, как обернулась. Братья говорили: сиди на месте, жди. Поохотится мамка и придет. Так нет же, искать отправилась. И сама потерялась. Эх...»
Сон обнял, смежил глаза. Привиделась мамка рядышком. Шептала она Дикой на ушко, тихонечко: «Оставайся, дочурка. Скоро зима».
*****
Но Дикая сомневалась, часто смотрела в окошко на лес, что-то прикидывала.
Лишь когда насыпало первого хилого снега, Дикая окончательно поняла: она здесь задержится.
С Таней жить можно. На свободу кошачью не покушается. Руки к Дикой не тянет. Видит, наверное, кого пригрела: не кису домашнюю, а вольную кошку лесную!
Да и характерами они схожи. Дикая – одиночка, и Таня людей не жалует.
Живет одна в своем доме, уткнувшемся окнами в лес. Работает на почте. Пенсии выдает, прессу да письма по дворам разносит. В хозяйстве на все руки мастерица.
С соседями не дружит, а вот Дикую уважает, любуется. Та подросла, похорошела. Шерсть пушистая, глаза зеленющие, голос – труба иерихонская.
Кошка ей взаимностью отвечает. Не ластится, не мурчит – норов не тот. Зато всех мышей переловила, всех кротов изничтожила.
Однажды, правда, случилась осечка. Дикая тогда коту соседскому шею чуть не свернула. Но это он сам виноват. С лобызаниями к Дикой полез! Вот и получил на орехи.
Таня ругаться не стала, даже смеялась.
— Не любишь нахалов, Дикарка? Правильно, так их. А то не заметишь, как на шею сядут и хвост свесят. Не надо нам этого.
*****
В общем, жизнь у Дикой вполне сложилась. Перезимовала нормально. А как весна пришла, она будку осиротевшую заняла, в дом почти не заходила. Незачем. Вокруг живность шуршит, лесом пахнет, теплынь.
По первости переживала, конечно: как там родные? Потом отпустило. Что им сделается? Лесного кота голыми руками не возьмешь. Проще волка завалить. Так что все у них наверняка в порядке...
К следующей зиме у них с Таней дружба окрепла. Дикая полюбила у печки сидеть, на огонь смотреть. Таня с ней разговаривала, о важном рассуждала. Дикая слушала.
— Иногда думаю, жизнь моя не сложилась, Дикарка, — говорила Таня. — Детей не родила, замужем не была. А потом спохватываюсь: чего это я?
Разве ж мне одной плохо? Живу, как мне нравится, разрешения ни у кого не спрашиваю.
Одиноко? Бывает, конечно. А потом посмотрю на соседей и перекрещусь: спасибо, боженька, миловал. Одни ругаются, другие пьют, третьим вообще друг до дружки дела нет. Бывают, конечно, исключения. Но уж больно редко.
Да и кто сказал, что человеку от одиночества худо? Худо, когда ему с самим собой скучно. Тогда-то половинки всякие ищут. А мне ни к чему. Я целая родилась.
«Я тоже целая! — думала Дикая. — Никто мне для счастья не нужен. С Таней мы и дружны поэтому. Она меня кормит, я – работаю, охочусь. А любовь? Это фитюлька какая-то сказочная».
*****
Но одним весенним днем случилось невозможное. Дикая влюбилась.
Она тогда у лесного озерца в засаде сидела. Уток караулила. И вдруг увидела на другом берегу его!
Это был настоящий кошачий царь. Величественный, огромный, прекрасный. В роскошной серой шубе, украшенной полосатым узором. Он только глянул на Дикую, и она забыла про охоту.
Где-то залаял пес, будь он неладен. Кошачий монарх исчез, только качнулись кусты...
С тех пор Дикая потеряла покой. Лес звал из будки в свои объятия, весна шептала: «Пора любить».
«Придется покинуть Таню, — сдалась Дикая. — Вечную преданность я не обещала. Я свободная кошка!»
И все-таки сердце царапнули острые коготки. Совесть? Привязанность? Грусть? Может быть.
Она ушла, не прощаясь. То ли боялась расстроить Таню, то ли страшилась остаться. То, что меж ними случилось, не пускало, томило, тянуло назад.
Но Дикая знала, что пожалеет, если останется.
*****
Любовь закрутила ее, словно вихрь. Был ли Кот настоящим лесным? Кто его знает... Может, просто одичавший домашний. Дикой это было неважно.
Она ведь и сама не уверена, что ее бабки и дедки – лесные коты. Может, она полукровка. Но это любви не мешало.
Дикая не вспоминала о Тане. И, конечно, знать не могла, что та грустит. Ищет ее без особой надежды. Зовет на опушке.
Даже Сереге дала на бутылку, не побоялась гнева его жены:
— Авансом тебе. Вы с Валеркой в лес часто ходите. Вдруг мою кошку увидишь, дай знать. Серая, большая, на обычную мурку похожа. Только ты ее не хватай, а то без рук останешься. Место запомни и сразу ко мне.
— Сделаем, — пообещал Серега и поспешил в магазин.
Только зря Таня потратилась. Дикая не нашлась...
*****
Месяцы шли, и Таня смирилась. Значит, так надо.
«Свобода ее позвала, — размышляла она. — Кошка-то не простая. Неужто я думала, что она вечно в Бобкиной будке сидеть будет? Надоело ей, вот и ушла».
Время штопает прорехи от грусти. Вот и Танины подлатало.
И только это случилось, Дикарка вернулась! Утром Таня вышла на крылечко и увидела ее возле будки.
— Явилась? Иди, покормлю.
Кошка не двинулась с места, сидела, смотрела, ждала. Таня подошла сама и услышала писк.
Она присела, достала из будки котенка: один в один Дикарка, когда они встретились. Только ушко рваное, да на боку нехорошая рана.
— Ты мне никак ребятенка на лечение принесла? Собаки порвали? Сам поранился? Боишься, на воле не выживет? Ладно, мать, оставляй своего подранка, выходим...
Дикая первый раз в жизни муркнула. А потом поднялась, побежала к калитке, там обернулась, словно прощалась, и канула в лес.
*****
Она торопилась домой. Обходила болотца, прыгала через поваленные деревья. Одной было легче, чем с мелким. Зато за него теперь можно не беспокоиться. Вылечит его Таня.
Хотя, по-хорошему, надо бы накостылять неслуху. Сто раз говорила Дикая, уходя на охоту: «Без меня сидеть тихо!»
Нет, вылез, пошел искать! Свалился в овраг и поранился об сушнину.
«Сама-то лучше? — прошептал в голове мамкин голос. — Да если бы не подруга твоя человечья, где бы ты была?»
Дикая спорить не стала, лишь ускорила бег. Дома ждали остальные детишки.
Любила ли она Таню? Наверняка. Разная любовь в этом мире бывает. Теплая, нежная, суровая, несчастная...
И даже такая вот. Неласковая.
АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО
Она крепилась, сколько могла, а потом заплакала, жалко и тонко. Было капельку стыдно, но никто ведь не слышит. Так она думала, пока сбоку что-то не хрустнуло...
Любила ли Дикая Таню? Наверное, любила... И дом, смотрящий окнами в лес, тоже любила. Но не так, как принято у домашних кошек.
Свободу она всегда ценила больше. К тому же где-то там, в чащобе, жил он! Лохматый, здоровенный, свирепый, но такой влекущий.
Поэтому Дикая уходила от Тани, не оборачиваясь...
*****
Они встретились много месяцев назад. Маленькая Дикая сидела на сырой кочке, мерзла и боялась.
Мамка пропала, братьев Дикая потеряла. Где они теперь? Попробуй в лесу отыщи.
Она крепилась, сколько могла, а потом заплакала, жалко и тонко. Было капельку стыдно, но никто ведь не слышит.
Так она думала, пока сбоку что-то не хрустнуло. У Дикой еще шерсть на загривке дыбом встать не успела, а перед ее кочкой остановились резиновые сапоги.
— И не лень же кошака было в такую даль тащить, чтобы выбросить? — проворчали сверху.
Бежать бесполезно. Такие сапожищи в два счета нагонят, схватят, скрутят. Погибать, так глядя врагу в лицо! Дикая подняла голову.
На нее смотрела женщина, длинная, тощая – ни дать ни взять сухая осина. Лицо строгое, глаза, что тучи над головой – серые, темные.
— Чего пищишь? Голодная? Вот уж мне подарочек. Ладно, грибов все равно – полтора мухомора. Пойдем-ка домой...
Тетка наклонилась, сгребла Дикую с кочки и посадила в корзину. На дне телепался ножик с прилипшим к нему желтым листиком. Сопротивляться у Дикой не было сил.
«Зачем я ей нужна? — гадала она, качаясь в корзинке. — Обед из меня никакой. Шубу тоже не сошьешь. Мамка, помнится, наказывала от людей хорониться. А вот почему? Не помню».
В конце концов Дикая задремала. Очнулась, когда тетка вытряхнула ее на пол и велела, кивнув на алюминиевую миску:
— Иди, вон, поешь!
От страха и неожиданности Дикая метнулась под стол и оттуда зашипела, подражая мамке.
— Да и пожалуйста! — осерчала тетка. — Уговаривать – много чести. Захочешь – вылезешь, не захочешь – хозяин-барин. Сиди голодная.
Есть хотелось безумно, но Дикая опасалась. Мало ли что у тетки на уме. Надо бы присмотреться к ней получше. Вон она какая худая. Может, маленькая серая кошка для нее деликатес...
Так и просидела до вечера. Тетка делала вид, что ей до Дикой нет никакого дела. Шуршала по кухоньке, звякала посудой, гоняла чаи. Наконец, угомонилась.
Стало темно и тихо. Вот тогда Дикая выбралась к мискам. «Что там у нас? Рыбный супец, водичка чистая. Годится».
Спать устроилась там же, под столом. От греха подальше.
*****
Утром собралась было бежать, ткнулась, а дверь закрыта, окна тоже. Дождалась, пока тетка проснулась.
— Чего мечешься? До ветру надо или обратно в лес навострилась?
— М-ха! — огрызнулась Дикая и подняла угрожающе хвостик-морковку.
— Ишь ты, ругается, мелочь пузатая. Ладно, иди, — тетка приоткрыла дверь. — Если надумаешь, возвращайся, покормлю. Ну, а на нет и суда нет...
Дикая ссыпалась по ступенькам в серое зябкое утро. За ней никто не гнался, можно и оглядеться.
Травка жухлая, кусты в осенних одежках, забор. Елки на него облокотились, лапы зеленые на участок свесили.
Сзади домик приземистый, рядом с крылечком будка пустая. От прошлого жильца только привязь осталась да миска железная.
А над всем этим дождь не дождь – взвесь водяная холодная...
Дикая призадумалась: «Может, остаться? Лес, он родной, конечно, только вот нынче неласковый. А у тетки сытно и сухо».
Пока она размышляла, во двор заглянул мужичок:
— Таня!
Дикая подлетела на месте, рванула в пустую будку.
— Танька, у тебя тут крыса!
— Чего разорался? — тетка вышла на крыльцо.
— Крысы у тебя шастают. Одна, вон, в Бобкину будку вселилась.
— А тебе что за печаль? Бобки-то нет давно. Кончился старичок мой.
— Да никакой печали. Хочешь жить с крысами – флаг тебе в руки, — обиделся мужичок.
— Короче, зачем звал, Серега?
Мужичок оживился:
— А я, Танюха, с предложением. В магазин с Валеркой едем. Надо, может, чего? Привезем за долю малую. А если добавишь, то и от крыс избавим.
— Обойдусь. Знаю я вашу «малую долю»: два пузыря как минимум. А мне потом ваши жены все темечко проклюют.
— Можно подумать, ты их боишься! — подначил Серега.
— Не боюсь, но и кудахтанье их терпеть не хочу. К тому же правильно супруги вас с Валеркой сторожат. Ты, вон, совсем ослеп от пь*янки. Кошку от крысы отличить не можешь.
Таня кивнула на будку, из которой осторожно выглядывала Дикая.
— Ну, спутал, с кем не бывает. Кошку, значит, подобрала? Эх, зря. Тебе мужика бы... Только мужик твоего характера и двух дней не выдержит. Сбежит. Да и на мой вкус уж больно ты тощая.
— «На мой вкус!» — передразнила Таня. — Шуруй отсюда. Ценитель нашелся.
— Во-во! Я про это и говорю. Тебе сколько? Лет сорок? А яду на все девяносто, — осклабился Серега, но тут же осекся под Таниным взглядом. — Значит, не надо тебе в магазин? Зря, Танюха. Я ведь по-соседски, с добром.
— Иди!
Таня спустилась с крылечка, встала перед будкой.
— И ты давай, определяйся: либо со мной завтракать, либо дальше крысу изображай.
Дикая выкобениваться не стала. Добрый завтрак еще никому не мешал. Вылезла из будки и пошагала к дверям. Таня следом.
*****
«Пока поживу», — решила Дикая после еды. Забралась под стол и обнаружила там старый ватник. Позаботилась о ней Таня. Приятно.
Хорошая она, хоть и сердитая. Мамка у Дикой такая же была. Не слушаешься – на тебе лапой! Зато если холодно, голодно, страшно: всегда обогреет, накормит, утешит.
«Где-то она теперь? — подумала Дикая, задремывая. — Вот она, глупость моя, как обернулась. Братья говорили: сиди на месте, жди. Поохотится мамка и придет. Так нет же, искать отправилась. И сама потерялась. Эх...»
Сон обнял, смежил глаза. Привиделась мамка рядышком. Шептала она Дикой на ушко, тихонечко: «Оставайся, дочурка. Скоро зима».
*****
Но Дикая сомневалась, часто смотрела в окошко на лес, что-то прикидывала.
Лишь когда насыпало первого хилого снега, Дикая окончательно поняла: она здесь задержится.
С Таней жить можно. На свободу кошачью не покушается. Руки к Дикой не тянет. Видит, наверное, кого пригрела: не кису домашнюю, а вольную кошку лесную!
Да и характерами они схожи. Дикая – одиночка, и Таня людей не жалует.
Живет одна в своем доме, уткнувшемся окнами в лес. Работает на почте. Пенсии выдает, прессу да письма по дворам разносит. В хозяйстве на все руки мастерица.
С соседями не дружит, а вот Дикую уважает, любуется. Та подросла, похорошела. Шерсть пушистая, глаза зеленющие, голос – труба иерихонская.
Кошка ей взаимностью отвечает. Не ластится, не мурчит – норов не тот. Зато всех мышей переловила, всех кротов изничтожила.
Однажды, правда, случилась осечка. Дикая тогда коту соседскому шею чуть не свернула. Но это он сам виноват. С лобызаниями к Дикой полез! Вот и получил на орехи.
Таня ругаться не стала, даже смеялась.
— Не любишь нахалов, Дикарка? Правильно, так их. А то не заметишь, как на шею сядут и хвост свесят. Не надо нам этого.
*****
В общем, жизнь у Дикой вполне сложилась. Перезимовала нормально. А как весна пришла, она будку осиротевшую заняла, в дом почти не заходила. Незачем. Вокруг живность шуршит, лесом пахнет, теплынь.
По первости переживала, конечно: как там родные? Потом отпустило. Что им сделается? Лесного кота голыми руками не возьмешь. Проще волка завалить. Так что все у них наверняка в порядке...
К следующей зиме у них с Таней дружба окрепла. Дикая полюбила у печки сидеть, на огонь смотреть. Таня с ней разговаривала, о важном рассуждала. Дикая слушала.
— Иногда думаю, жизнь моя не сложилась, Дикарка, — говорила Таня. — Детей не родила, замужем не была. А потом спохватываюсь: чего это я?
Разве ж мне одной плохо? Живу, как мне нравится, разрешения ни у кого не спрашиваю.
Одиноко? Бывает, конечно. А потом посмотрю на соседей и перекрещусь: спасибо, боженька, миловал. Одни ругаются, другие пьют, третьим вообще друг до дружки дела нет. Бывают, конечно, исключения. Но уж больно редко.
Да и кто сказал, что человеку от одиночества худо? Худо, когда ему с самим собой скучно. Тогда-то половинки всякие ищут. А мне ни к чему. Я целая родилась.
«Я тоже целая! — думала Дикая. — Никто мне для счастья не нужен. С Таней мы и дружны поэтому. Она меня кормит, я – работаю, охочусь. А любовь? Это фитюлька какая-то сказочная».
*****
Но одним весенним днем случилось невозможное. Дикая влюбилась.
Она тогда у лесного озерца в засаде сидела. Уток караулила. И вдруг увидела на другом берегу его!
Это был настоящий кошачий царь. Величественный, огромный, прекрасный. В роскошной серой шубе, украшенной полосатым узором. Он только глянул на Дикую, и она забыла про охоту.
Где-то залаял пес, будь он неладен. Кошачий монарх исчез, только качнулись кусты...
С тех пор Дикая потеряла покой. Лес звал из будки в свои объятия, весна шептала: «Пора любить».
«Придется покинуть Таню, — сдалась Дикая. — Вечную преданность я не обещала. Я свободная кошка!»
И все-таки сердце царапнули острые коготки. Совесть? Привязанность? Грусть? Может быть.
Она ушла, не прощаясь. То ли боялась расстроить Таню, то ли страшилась остаться. То, что меж ними случилось, не пускало, томило, тянуло назад.
Но Дикая знала, что пожалеет, если останется.
*****
Любовь закрутила ее, словно вихрь. Был ли Кот настоящим лесным? Кто его знает... Может, просто одичавший домашний. Дикой это было неважно.
Она ведь и сама не уверена, что ее бабки и дедки – лесные коты. Может, она полукровка. Но это любви не мешало.
Дикая не вспоминала о Тане. И, конечно, знать не могла, что та грустит. Ищет ее без особой надежды. Зовет на опушке.
Даже Сереге дала на бутылку, не побоялась гнева его жены:
— Авансом тебе. Вы с Валеркой в лес часто ходите. Вдруг мою кошку увидишь, дай знать. Серая, большая, на обычную мурку похожа. Только ты ее не хватай, а то без рук останешься. Место запомни и сразу ко мне.
— Сделаем, — пообещал Серега и поспешил в магазин.
Только зря Таня потратилась. Дикая не нашлась...
*****
Месяцы шли, и Таня смирилась. Значит, так надо.
«Свобода ее позвала, — размышляла она. — Кошка-то не простая. Неужто я думала, что она вечно в Бобкиной будке сидеть будет? Надоело ей, вот и ушла».
Время штопает прорехи от грусти. Вот и Танины подлатало.
И только это случилось, Дикарка вернулась! Утром Таня вышла на крылечко и увидела ее возле будки.
— Явилась? Иди, покормлю.
Кошка не двинулась с места, сидела, смотрела, ждала. Таня подошла сама и услышала писк.
Она присела, достала из будки котенка: один в один Дикарка, когда они встретились. Только ушко рваное, да на боку нехорошая рана.
— Ты мне никак ребятенка на лечение принесла? Собаки порвали? Сам поранился? Боишься, на воле не выживет? Ладно, мать, оставляй своего подранка, выходим...
Дикая первый раз в жизни муркнула. А потом поднялась, побежала к калитке, там обернулась, словно прощалась, и канула в лес.
*****
Она торопилась домой. Обходила болотца, прыгала через поваленные деревья. Одной было легче, чем с мелким. Зато за него теперь можно не беспокоиться. Вылечит его Таня.
Хотя, по-хорошему, надо бы накостылять неслуху. Сто раз говорила Дикая, уходя на охоту: «Без меня сидеть тихо!»
Нет, вылез, пошел искать! Свалился в овраг и поранился об сушнину.
«Сама-то лучше? — прошептал в голове мамкин голос. — Да если бы не подруга твоя человечья, где бы ты была?»
Дикая спорить не стала, лишь ускорила бег. Дома ждали остальные детишки.
Любила ли она Таню? Наверняка. Разная любовь в этом мире бывает. Теплая, нежная, суровая, несчастная...
И даже такая вот. Неласковая.
АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО
Источник: rzhaka.mirtesen.ru
Комментарии: